Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

Никого. Ничего.

Я больше не чувствую преследования, и убеждаю себя, что всё напутала, и был только кузнец. Эта ложь не имеет логики, ведь опасность приближалась сзади, но иногда мне просто нужно создать реальность, в которой я смогу жить.

— Сюда, — говорит мужчина.

Когда я переступаю порог, кузнец заслоняет вход в дом своим огромным телом, но не для того, чтобы защитить меня. Я — последнее, кого ему хочется видеть в своём доме, и он делает всё, чтобы никто не увидел меня, даже если здесь никто и не смотрит…

Запах ужасный. Свежая кровь, старый пот, лошадиные копыта и расплавленный металл. На кухне бардак: куриные кости, очищенные от мяса и хрящей, разбросаны по деревянному столу, а остатки похлёбки заплесневели на дне жестяных мисок. Пузыри с напитками выстроились в ряд, но судя по кислому запаху, я догадываюсь, что они полны медовухи, а не молока или воды для детей.

— Он дальше.

Ботинки кузнеца гремят по половицам, мужчина весит не меньше коней, которых подковывает, и он не извиняется за состояние своего дома. В конце концов, для него это — женское дело.

Когда он отдергивает изорванную занавеску, первое, что я вижу — это дети. Четыре дочери в рваной одежде жмутся друг к другу, их бледные лица грязные, волосы спутанные и сбившиеся в клочья. Все младше пяти лет, рождались каждый год с тех пор, как кузнец взял себе новую жену. Первую жену он тоже погубил на родильном ложе, плод отказался покинуть утробу и сгнил внутри неё.

Там также есть старшая девочка, подросток, и я помню, что он взял племянницу для работы. У неё измождённый вид, и она обнимает детей тонкой рукой. Она не проявляет ко мне никакого интереса, её испуганные глаза лишь беспокоятся о том, где стоит кузнец, и мне не нужно знать, сколько раз она подвергалась побоям под этой крышей. Всё это видно по тому, как она сутулит плечи и опускает голову.

Я не смотрю детям в глаза. Я уже не могу вынести то, что вижу, и не хочу знать их будущее.

Поворачиваюсь к соломе в углу. Молодая женщина лежит скрученная, как веревка, на кровавых одеялах, она пропитана потом и дышит поверхностно. Её распухшее тело полностью обнажено, колени широко расставлены, пуповина всё ещё связывает её с синеватым младенцем, который лежит безжизненно между её бедрами.

Кузнец говорит:

— Роды длились почти весь день и…

Я поднимаю руку.

— Тишина.

Мне хочется ударить его за то, что он снова принуждает женщину к размножению. Я помню, какой она была до того, как он сделал её своей племенной кобылой… девочка моего возраста, беззаботная и прекрасная, с тёмными волосами, развевающимися за её спиной, когда она танцевала с сестрами под солнцем на деревенской площади. Сейчас она умирает, как скотина, которую использовали в хвост и в гриву. А кузнец перешагнёт и найдёт другую, которая будет растить ненужных ему дочерей и, что более важно, родит ему желанного сына, потому что у него есть на это деньги.

Если эта женщина умрёт, он просто снова обратится к источнику молодых девушек.

Склоняясь к соломе, я готовлюсь и смотрю на идеальное личико младенца. Глаза мальчика открыты, и когда я вглядываюсь в них…

Ничего. Никаких ощущений, никаких образов. Я делаю то, что всем остальным дается легко — смотрю в чужие глаза.

Во мне течёт знакомая печаль, наполняя мои вены кислым отчаянием. Я должна попытаться помочь детям, даже если ненавижу их отцов… даже если это значит, что я нарушаю закон и рискую жестоким наказанием на городской площади. Когда меня бросили в младенчестве, чужой человек позаботился о том, чтобы спасти мне жизнь. Это моё призвание — делать то же самое, единственное наследие, которому я обязана следовать.

Кроме того, хотя их семьи никогда не признают меня, и они сами будут презирать меня за то, что я — скверна, самый низший из низших классов, моё одиночество отступает, когда я смотрю из-под капюшона на детей, которых спасла. Когда они живут своими жизнями, я знаю, что они живы благодаря мне, и в этом они — дети, которых у меня никогда не будет.

Хотя они отвергают меня, я люблю их. И оплакиваю, когда прихожу слишком поздно.

— Что с моим сыном? — требует кузнец хрипло.

Я качаю головой, и мужчина начинает плакать. Он не утруждает себя вопросом о своей жене, и это возвращает меня к действительности.

Я приближаюсь к женщине и хочу, чтобы все демоны пришли за кузнецом.

— Элли?

Её полное имя — Эллин, и слыша своё сокращенное имя, она словно приходит в себя. Её веки поднимаются, и слёзы катятся по вискам. У неё нет сил говорить, и когда я беру её руку, она горячая, как клеймо. Я не встречаюсь с её взглядом. Предчувствие её смерти ничего не изменит для нас обеих…

Девушка шепчет что-то, что я не могу разобрать на фоне хриплого горя её пьяного, гниющего убийцы.

— Ты должна держаться. — Я нежно смахиваю её спутанные волосы. — Завтра я смогу достать тебе лекарства.

И я могу сделать для неё кое-что ещё. Если она позволит.

— Уйди, — приказываю её мужу. Когда он просто стоит там, всхлипывая, я свирепо смотрю из-под капюшона. — И забери с собой детей. Они уже увидели слишком много.

Кузнец вытирает нос о свой грязный шерстяной рукав.

— Так ты сможешь вернуть моего сына?

— Нет, но я постараюсь облегчить страдания твоей жены.

Мой тон таков, что девочки дрожат и жмутся, и хотя кузнец выше меня по своему полу и положению, он слишком поражён моей дерзостью, чтобы ответить.

— Уходи, — резко говорю я.

Махнув рукой в сторону своих отпрысков, мужчина прогоняет дары, которые считает бесполезными, поскольку среди них нет ни одного пениса, и все девочки вскакивают на ноги. Племянница с рыжими волосами обнимает сестёр, и, когда они протискиваются мимо его массивной туши, она оглядывается на меня, выражение её лица старше самого моря.

То, что светится в её глазах, заставляет меня почувствовать себя древней.

— Накорми их чем-нибудь, — приказываю я кузнецу, как только дети уходят. — И не медовухой, что ты покупаешь за свои медяки.

В грязной кухне нет ничего, что могло бы прокормить даже муху, и будь он проклят, кто-то должен привлечь кузнеца к ответственности за его