Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

мной окутана палитрой серых оттенков, а клубы тумана извиваются и стелются под ливнем, словно беспокойные призрачные щупальца. Всё, что я слышу — это вода, капающая с крыш, брызгающая под ногами, стучащая по моему капюшону. Но я прислушиваюсь к другим звукам. Я высматриваю… другие вещи. Вряд ли часовые допустили несанкционированный вход. Что, если демон перелезет через стену? Что, если они владеют тёмной магией, так что для них всё твёрдое становится воздухом? И как они выбрались…

Так же как у нас есть стена, у континента Анатос есть Фулкрум. Разница в том, что последний был создан для того, чтобы удерживать всё внутри, и Фулкрум должен был стать вечным. Книга Времени рассказывает нам историю Великого Сдерживания: после того, как Тёмный Король собрал и извратил природную магию континента, используя её для подчинения народов всех сторон света, пришла Спасительница, избавив наших предков от пыток и тирании. Действуя в тайне, она извлекла крошечные кванты энергии, всё ещё оставшиеся в ландшафте, а затем заманила злого повелителя в раскол в земле и создала закручивающееся силовое поле, которое заключило его и армию демонов…

Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо.

Затем поднимаю взгляд к небу. Из-за облаков я не вижу звезду, что появилась несколько месяцев назад, такую яркую, что затмевает всё вокруг. Я вынуждена согласиться с остальными: её присутствие несёт в себе предзнаменование беды.

Когда я снова поворачиваюсь, мистер Кэвениш с охраной сворачивают за угол и исчезают из виду. На мгновение мне кажется, что я единственная живая сущность внутри деревенских стен, все остальные мертвы, а та скучная, одинокая жизнь, которую я веду, исчезла и уступила место чему-то гораздо худшему. Тревога проникает в мои нервные окончания, руки и ноги немеют, и я пытаюсь пробиться сквозь волну паники и холодную дрожь, чтобы соединиться с окружающим миром. У меня тоже есть вращающееся, бурлящее ядро, и при малейшем толчке я падаю в его водоворот ужаса и страха…

Я сую руку в карман плаща и чувствую сумку с травами.

Я не могу позволить себе остановиться, и уж точно не могу повернуть назад.

Спешно шагая вперед, я бросаю взгляд на все двери, закрытые для меня, на все окна с закрытыми ставнями. С каждым домом я проникаю сквозь завесу стен и вижу то, что скрывается внутри. Я никогда не заходила через парадные двери, меня не встречали за столом как гостью… меня всегда скрытно заводили с заднего двора, тайком использовали для своих целей.

После чего я становлюсь хуже незнакомца. Я — та, кого они знают до глубины души и желают никогда не знать…

Мои ноги снова замирают. Трудно понять, что из этого — истинный инстинкт предостережения, а что — страх. Но когда тень позади меня уходит в туман, я понимаю, что глаза меня не обманывают.

Что-то на улице следит за мной.

Я дрожу под холодным весом плаща и чувствую, как треснувшие ногти щекочут кожу на затылке — предупреждение, которого я никогда раньше не испытывала…

Прячься.

Это слово, произнесенное уверенным голосом, вытесняет все мысли из моей головы и бурлящее в крови беспокойство. На протяжении всей жизни этот императив преследует меня, словно «прячься» — имя, данное мне той, кто родила меня и затем оставила в этой деревне.

Сжимая складки промокшей шерсти моего плаща, я собираюсь бежать, в моем сознании всплывают всевозможные ужасные твари с клыками и когтями, они вырываются из воображения, преследуют меня. Хотя, возможно, угроза более прозаична, чем демон. Я подслушала в таверне истории о странниках, которые пытаются защитить себя от Оспы с помощью плотских утех. Хотя я ношу оспенный плащ по иной причине, я не могу избавиться от того, что он означает для всех остальных.

Все улочки в моей деревне ведут на рыночную площадь, и если мне удастся добраться до неё, там найдется укрытие в пустых палатках торговцев, а также будет дежурный, который делает обходы. Возможно, он поможет мне, ведь у него есть дочь, и если я закричу, мой голос напомнит ему о ней?

И я не безоружна. У меня есть маленький нож, спрятанный у поясницы, и в своем неуклюжем шаге я нащупываю рукоятку и не теряю времени, чтобы снова оглянуться назад.

Когда я чувствую, как кто-то вступает в погоню, я доверяю инстинкту больше, чем своим глазам в темноте. Ближе к площади. Ближе. Ближе…

Фигура, что возникает впереди, настолько меня шокирует, что, размахивая руками и скользя по брусчатке, я делаю непозволительное.

Я смотрю прямо в глаза массивного бородатого человека, который преграждает мне путь.

Спустя мгновение узнавания поток энергии проносится сквозь меня, и я слепну. Затем я вижу кузнеца не таким, каким он есть этой ночью, под дождем, в переулке, а в момент его смерти: его грубое бородатое лицо обожжено с одной стороны, плоть почернела, как мясо на вертеле; скуловая кость сверкает ярким белым цветом среди раны, корни его моляров — реки эмали, которые расплетаются в его обнаженных челюстях. Так же его глаз вырван из глазницы, а волосы расплавились на черепе. Он задыхается от боли и затем…

Агония, в которой он пребывает, заполняет мои чувства, моё лицо искажено неописуемой мукой, лёгкие жжёт, как будто я дышу огнём, запах дыма и поджаренной плоти проникает в мой нос. Моё тело становится бесформенным, сердце трепещет, прежде чем остановиться, его смерть передаётся мне, проходит сквозь меня.

Когда кузнец ловит меня в момент моего падения, его грубые руки вонзаются в мои предплечья, и он не дает мне рухнуть на мокрую улицу, как вещь, вывалившуюся из перевернутой корзины. Я чувствую, как меня затаскивают в тень, и когда он прижимает меня к своей груди, неповреждённая сторона его лица становится невыносимо ясной: черты такие же, как сейчас, ни следа старения, даже длина, цвет или густота его пышной бороды не изменились.

Его смерть не так уж далека от него.

Он, однако, не знает об этом. И не по этой причине он схватил меня в темноте.

— Дитя умирает… — хрипит мужчина. — Ты должна прийти к моему новорождённому сыну. Сейчас!

Кузнец и его семья из семи человек живут за его мастерской, неподалёку от рыночной площади, но он не осмеливается впустить меня через главный вход. Хотя время на исходе, а запах его страха свербит в моём носу, он тащит меня по узкому переулку, усыпанному грязной соломой и навозом, к задней стороне