Прикоснуться к безмолвной ярости - Р. А. Сэндпайпер

Меня куда больше тревожило другое — что я, возможно, просто схожу с ума.

Ветка хрустнула у меня за спиной.

Я развернулась так быстро, как только могла — а из сидячего положения это было не слишком быстро, — и тут же выругала себя за то, что оставила себя такой уязвимой. Встав на одно колено, я выставила охотничий нож и всмотрелась в сторону звука.

Я дышала, замирая, как безветренное озеро.

Один-единственный хруст. Судя по звуку — тонкая веточка, и его лёгкость подсказывала, что это не крупный зверь вроде медведя или лося. Ни тяжёлого дыхания, ни шороха шерсти о кору. Ни прыжков и частого топота, которые выдали бы лису или зайца.

Один хруст — и затем чистая тишина. Хищник среднего размера. И при этом — такой, что не убил меня сразу.

— Ивон? — произнесла я, тихо, почти одними губами. И всё же я знала — она услышит.

Из-за дерева, которое я наметила, вышла женщина. Где-то между восьмью и десятью спанами — она была моей единственной подругой в Госсамире. На одну больше, чем я когда-либо ожидала, учитывая, что я была чужачкой.

Одежда на ней была почти такая же, как на мне, — что неудивительно, ведь я носила её старые вещи.

Коричневые кожаные сапоги, подбитые тем мехом, какой приносил сезон; прочные штаны цвета хаки и плотное серое пальто с меховой подкладкой в капюшоне. Ничего красивого — всё ради дела. Тепло, и этого достаточно.

В Землях Звука холод был главным убийцей. Шум — вторым.

Её светлые волосы были скрыты из виду, но её оценивающий синий взгляд — нет.

— Только какоф стал бы так возиться с волком.

Она резко показала знаками слова «волк» и «возиться», словно это были оскорбления. А вот слово «какоф» она показала обычно — потому что оно всегда было оскорблением.

Я опустила нож, добавив к своим тихим словам несколько жестов.

— Он два дня бродил вокруг моей ямы и скулил. Он бы кого-нибудь сюда привёл.

Ивон поджала губы.

— Тогда тебе следовало его убить, я считаю.

Я убрала нож в ножны у бедра и свободной рукой очертила в воздухе форму полумесяца.

— Я думала, волки — дети Амуны?

Ивон полезла в карман и достала банку, наполненную тёмной, похожей на грязь массой. Она бросила её мне, и я легко поймала.

— Волки — одни из его детей, да. Но превыше всего — природа и выживание. Если существо подвергает тебя риску, выбор за тобой.

Я посмотрела на банку.

— Ты сломала ветку нарочно.

— Ты должна была услышать меня раньше.

— Для какофа — честь, что ты так думаешь, — сказала я, криво улыбнувшись и показав грубый знак, обозначающий «чужачка».

Я подняла банку и слегка встряхнула её.

— У меня ещё осталась грязь с прошлого раза.

Ивон кивнула.

— Я пришла не только за этим, — сказала она, кивнув в сторону. — Внутрь?

Вместе мы пошли к моей яме. Ивон делала осторожные шаги по свежевыпавшему снегу, и я повторяла её следы, как она меня учила: никогда не шуми, если можно быть тихой. Её сапоги были мне велики, но я надевала по две пары штопаных носков, чтобы компенсировать это.

Сверху ухнула сова, и лёгкий ветер стряхнул снег с нагруженной ветви сосны. Я отметила, где мягко легла эта белая дуга на землю.

Обычаи Земель Звука так и не стали для меня чем-то естественным, даже после почти пяти лет, проведённых в лесу Госсамир. Я думала, что они и не должны были стать такими для нас, какофов. Только рождённый в этих местах мог по-настоящему владеть их врождённой тишиной.

Ивон пригнулась под низкой веткой. Полускрытая за двумя кустами, с большой скалой слева, служившей естественной защитой от ветра, показалась крыша моего дома.

Моё жилище, в котором я прожила последние четыре года, поднималось всего на пару футов над землёй; его соломенные края сходились в низкий фронтон в центре.

Ивон спустилась внутрь — дом был вырыт почти на четыре фута вглубь. В центре я могла стоять в полный рост. Она — нет, поэтому, входя, пригнулась.

Я вошла следом и вдвинула деревянную дверь на место, погрузив нас почти в полную темноту, пока Ивон не зажгла мой последний огарок сальной свечи. Я никогда не пользовалась ею, когда была одна — я знала комнату на ощупь. Свеча была для визитов Ивон, потому что она была моей единственной гостьей.

Я растёрла руки, наслаждаясь маленьким утешением — тем, что оказалась вне ветра и снега. Скоро снег прекратится, и дни станут длиннее. Сегодня была первая ночь Эргрина, и, хотя Земли Слуха отставали по временам года — три из них были леденяще холодными, а оставшиеся два в лучшем случае умеренными, — Госсамир уже скоро сбросит своё почти постоянное ледяное покрывало.

Ивон села, скрестив ноги, и откинула капюшон, открыв свою светлую косу, заплетённую короной. Лицо у неё было широкое и плоское, лоб — прямой, челюсть — твёрдая. Даже истощённая, как и все мы сейчас, она излучала завидную крепость и устойчивость.

Я села напротив и тоже откинула капюшон. Я перетянула вперёд свою одну длинную косу — половина каштановых прядей уже выбилась из неё с тех пор, как я впопыхах заплела её утром. Смена цвета была первым, что я сделала, оказавшись в Землях Звука, — мерой безопасности, продиктованной слухами, которые я годами слышала на Ивенфолде. Здесь Лунно-Касаемых уносили сразу после рождения, оставляли в снегах леса. Я могла быть женщиной, давно выросшей из младенческого возраста, но мысль о том, что кто-то из племени привяжет меня к дереву на ночь во время Домина, не привлекала меня ничуть не больше.

Ивон знала правду о моём настоящем цвете — на таком расстоянии было трудно скрыть мои глаза. Но когда я сказала ей, что я Сломленная, она перестала бояться. Это была полоса удачи: без неё я давно была бы мертва.

По истинному обычаю эуфонов, ничто не даётся просто так. Я посмотрела на грязь для волос, желая, чтобы она пришла позже, когда земля станет мягче, и можно будет выкопать клубни, или когда у меня будет хотя бы немного рыбы.

Мерцающий свет свечи ясно показывал последствия последних трёх сезонов: в моей корзине с вяленым мясом остались лишь крохи, а ягоды — лишь пятно на плетёных прутьях, где они раньше лежали. Я стала неплохой рыбачкой, но этот Долгий Рассвет был ко мне немилостив, и я редко возвращалась с более чем одной форелью.

— Я не