Прикоснуться к безмолвной ярости - Р. А. Сэндпайпер

Меня снова сотрясла дрожь, и я выдохнула сквозь слёзы:

— Спасибо.

— Я буду там, — сказал он, и его грудь глухо загудела у меня под ухом. — Когда ты поставишь этот мир на колени.

Я отстранилась, когда он протянул мне мой плащ. Я совсем о нём забыла — должно быть, он подобрал его для меня на арене. Я коснулась серого капюшона, шершавой ткани — ещё одного дома, который не умела ценить.

— Я никогда раньше не была одна. По-настоящему.

— Всегда оставайся собой. И помни: это твоя Судьба. Она дана тебе не просто так — и она даст тебе силу, которая тебе понадобится. Ты — Брат Ивенфолда. Теперь и навсегда.

Я накинула серый плащ на плечи, чувствуя его успокаивающую тяжесть, и натянула капюшон. Я смотрела на Нить, запоминая борозды на его лице. Я надеялась увидеть их снова — прежде чем они станут ещё глубже.

А потом я повернулась к докам и побежала быстрее, чем когда-либо в жизни. Едкий запах дыма щипал глаза и выворачивал желудок.

Любовь.

Вот что я чувствовала в Нити. Я знала — это было для меня. Я не знала, когда заслужила её, но это сломало во мне что-то — почувствовать её и оставить позади. Он был четвёртым, кто меня любил. И я теряла и его тоже.

Мои родители были за многими землями отсюда. Сета нигде не было.

И снова у меня не осталось никого.

Но у меня было за что держаться, даже когда крики и вспышки горящей плоти вспыхивали за моими веками всякий раз, стоило мне их закрыть.

У меня всё ещё была моя Судьба.

И теперь я знала её состояние — полностью, без остатка, без малейшей возможности что-либо изменить.

Я должна выйти замуж за Лангнатина, Принца-Дракона из Земель Зрения. Я должна выйти замуж за человека, который только что убил четырёх мужчин лишь затем, чтобы увидеть, как моя Судьба Сломается у него на глазах.

Стать тем, что ему нужно. Невестой, от которой он не сможет отказаться.

Слова Нити крутились у меня в голове, и когда мои ноги застучали по деревянному настилу причала, я точно знала, куда должна идти. Потому что я знала, чего ищет Лангнатин. И, клянусь своей кровью, я не позволю ему это получить.

Падающий снег цеплялся за пряди волос, спадавшие мне на лицо. Я смахнула их, не ослабляя хватки на волчьей лапе. Я засунула разжёванные листья за щёку, чтобы можно было выдохнуть. Облако пара вырвалось в ночное небо, когда он заскулил.

— Не дёргайся, — прошептала я, снова сжимая лапу. — Осталось совсем чуть-чуть.

Шип был скверный — глубоко вонзился в бархатистую подушечку его огромной лапы. Он был ещё подростком, но по размеру его лап этого было не сказать.

Я выдернула колючку и в то же движение вытащила листья изо рта, плотно прижав их к нижней стороне его лапы. Волк снова заскулил, рванулся из моей хватки и щёлкнул зубами в мою сторону.

Я уже собралась отдёрнуться — и тут меня сдержало что-то новое. Словно слово пронеслось по ветру, или в моей голове, или между деревьями.

Больно.

Я вздрогнула, но не перестала прижимать листья к сочащейся, кровоточащей ране. Тогда на меня накатила странная, одновременно чужая и знакомая ясность: в его щёлкающей пасти не было настоящего намерения укусить. Как я знала это наверняка — и сама не смогла бы сказать. В тот миг я просто чувствовала это, понимая через прикосновение, что он реагирует из страха и боли, а не из желания навредить.

Я не ощущала его чувств глубже этого — если у него вообще была такая глубина, какую я научилась читать у людей.

Скорее это было похоже на чтение выражений на лице ребёнка: я могла уловить лишь самый базовый слой состояния зверя, потому что животные не умеют его скрывать и знают только первичные эмоции жизни. Это было не то же самое, что моя сила — людей я читала иначе. Читать человека — значит нырнуть в подводный мир, созданный кем-то другим, в целое море опыта, влияющего на каждый выбор. А здесь — будто рябь на мутной луже. Отголосок намёка.

Я держала его изо всех сил, зная — не своей силой, а самым обычным человеческим инстинктом выживания, — что, если бы он действительно захотел, был бы куда сильнее меня. Если бы он хотел уйти, он бы вырвался в тот же миг, как только я схватила его хромающую лапу.

— Я знаю, знаю, — пробормотала я.

Я отпущу его через секунду, как только хотя бы немного сока травы таппенлид впитается. Это поможет заживлению — хотя ему было всё равно. Он знал только, что я схватила его, и теперь ему больно ещё сильнее.

Волк вонзил когти в заснеженную землю и снова рванулся. Мне пришлось упереться ботинком в корень дерева, чтобы не повалиться вперёд. Лицо горело от морозного ночного воздуха, окоченевшие пальцы сжимали его лапу, пока я отсчитывала секунды. Ещё чуть-чуть.

Как только я досчитала до тридцати, я отпустила зверя. Он метнулся прочь с ещё одним жалобным скулением; пятно более светлой шерсти на правом боку мелькнуло напоследок, прежде чем он исчез среди густых, тёмных, призрачных деревьев.

Я плюхнулась на землю, обхватив колени руками, и молча смотрела туда, где пропал его хвост.

Мне было его жаль, конечно. Детёныш был один, и я не понимала почему. В округе бродила большая стая — я видела её или её следы каждый год. И всё же этот волчонок был не с ними.

Ему было, может, всего несколько месяцев, и, похоже, у него была своя маленькая охотничья территория, в которую входил и мой крошечный клочок дикой земли. Он, если уж на то пошло, скорее боялся меня. Я была уверена, что это скоро пройдёт, когда он дорастёт до своего настоящего, взрослого размера.

Но главная причина, по которой я помогла ему в ту ночь, была совсем не в альтруизме.

И теперь во всём этом появилась новая странность. Я знала — для меня было неестественно хоть как-то чувствовать зверя. Было ли это из-за моей силы или чего-то более тёмного — я не могла сказать. Может, это было просто моё одиночество, нашедшее родственную ноту в природе. Два существа, которым не суждено быть одним. В