Отвергнутая жена дракона. Мастерская живых кукол - Диана Фурсова

Рейнар медленно кивнул.

— Хорошо.

Это “хорошо” не было приказом. Не было одолжением. Оно прозвучало как согласие с фактом, который ему пришлось признать.

И почему-то от этого у Элины снова устали плечи. Драться с ним было проще, чем видеть, как он иногда умеет слышать.

Три дня до бала прошли так, будто кто-то натянул время на пяльцы и заставил Элину вышивать сразу с четырёх сторон.

Мира стала приходить во флигель ранним утром и поздним вечером, официально — носить воду, чистые тряпки и хозяйственные записки. Неофициально — помогать. Она быстро научилась записывать заявки, раскладывать катушки по оттенкам, сушить очищенные ткани и не вздрагивать каждый раз, когда Ним делала замечание шкафу. Пим, кухонный мальчик, приносил от Чашки новости: в кладовой нашли ещё две спрятанные связки свечей, а помощник управляющего Севр внезапно заболел осторожностью и перестал кричать на младших слуг.

Талия Рон привела бельевую куклу с весами.

Та оказалась строгой маленькой хранительницей в тёмном платье, с закрытыми глазами и двумя вышитыми чашами на груди. На ней не было чёрных нитей, но узор потускнел от долгого молчания. Элина не стала будить её полностью. Только очистила швы, укрепила край платья, внесла заявку в книгу и получила от мастерской новую строку: “Плата: три отреза честно учтённого полотна и список недостач без страха”. Талия прочитала, выпрямилась и впервые за всё время почти улыбнулась.

Кукла с весами открыла один глаз на второй вечер.

— Наконец-то кто-то считает правильно, — сказала она и тут же закрыла его обратно, словно сочла сказанное достаточным для начала сотрудничества.

Ним заявила, что это добрый знак. Элина не была уверена, что в мастерской вообще существуют добрые знаки без сопровождающих хлопот, но спорить не стала.

Парадная кукла Авелии росла медленно.

Элина сперва сделала деревянную основу. Не точную копию лица заказчицы, хотя в линиях угадывались высокий лоб, тонкий подбородок, мягкий изгиб губ. Но чем глубже ложился резец, тем яснее проступало другое: не красота, а напряжение под ней. Губы получились слишком гладкими, словно привыкли улыбаться без участия сердца. Веки — тяжелее, чем у живой Авелии, будто кукла не хотела смотреть прямо. Щёки — почти идеальные, но у виска проявилась тонкая линия, похожая не на морщину, а на трещину в фарфоре.

Шёлк сопротивлялся каждому шву. Он скользил, уходил из-под пальцев, ложился не там, где нужно, будто мечтал стать платьем без тела. Элина распарывала трижды. На четвёртый раз взяла не серебряную, а простую иглу из собственного набора и сказала вслух:

— Красоты без смысла не будет.

Ткань перестала скользить.

Жемчужная цепочка долго не находила места. Ним предлагала повесить её на шею кукле, чтобы “все видели, как чести тяжело изображать украшение”. Элина отказалась. В итоге жемчужины были распущены одна за другой и вшиты не снаружи, а между слоями ткани, вдоль внутреннего края корсажа. Снаружи платье выглядело почти скромным: белый шёлк, серебряная вышивка, несколько холодных бликов у рукавов. Но если смотреть внимательно, казалось, что изнутри куклу стягивает скрытая цепь.

— Жестоко, — сказала Ним накануне бала.

Элина остановила иглу.

— Неправда?

— Нет. Поэтому жестоко.

В ночь перед балом Рейнар пришёл снова.

Элина сидела у стола, держа перед собой почти готовую куклу Авелии. Ним дремала на стопке лент, хотя утверждала, что куклы не дремлют, а “сосредоточенно берегут силы”. Мира уснула на скамье в холле, завернувшись в старый плащ. В очаге тлели угли, по мастерской тянулся запах воска, нагретого дерева и чистой ткани.

— Вы не спите, — сказал Рейнар.

— Это становится Вашим любимым приветствием.

— Вы тоже можете однажды ответить: “Добрый вечер, герцог”.

— Не хочу лишать нас традиции.

Он подошёл к столу и остановился, увидев куклу.

Долго молчал.

— Она похожа на Авелию, — сказал он. — И совсем не похожа.

— Значит, получилось.

— Что она покажет на балу?

Элина провела пальцем по внутреннему шву, где под тканью прятались жемчужины.

— Не знаю. Мастерская приняла плату: один честный ответ. Возможно, кукла задаст вопрос. Возможно, просто отразит то, что Авелия принесла в дом.

— Вы рискуете.

— Я знаю.

— Если она будет унижена при гостях, совет обвинит Вас.

— А если я позволю унизить себя, совет решит, что так можно и дальше.

Рейнар тихо выдохнул.

— Я не позволю им тронуть Вас.

Элина подняла на него глаза.

В мастерской было достаточно полумрака, чтобы такие слова звучали опасно. Не как приказ, не как долг мужа, которого он сам вчера отверг перед родом, а как что-то более личное. Ей не понравилось, как отозвалось сердце. Не сильным ударом, не слабостью, а настороженной, почти злой надеждой, которой здесь ещё рано было появляться.

— Не обещайте то, что не проверили делом, — сказала она.

Рейнар принял удар молча.

— Справедливо.

Это было хуже, чем если бы он разозлился.

Элина снова посмотрела на куклу.

— На балу мне не нужна защита так, будто я Ваша провинившаяся жена. Мне нужна возможность сделать работу. Если Авелия попытается превратить заказ в насмешку, не закрывайте меня собой. Дайте мне говорить.

— А если станет опасно?

— Тогда не путайте опасность с чужой правдой, которая Вам неприятна.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо.

Перед уходом он положил на край стола небольшой свёрток.

— Что это?

— Не подарок, — сказал он, словно заранее отвечая на её будущую колкость. — Возвращение Вашего.

Элина развернула ткань и увидела брошь с тёмным камнем — ту самую, что взяла из шкатулки в первую ночь. Но теперь камень был очищен, вокруг него проступил узор: ладонь с иглой и маленькая драконья чешуйка.

— Она была в списке личных украшений, — сказал Рейнар. — Ливер отметил её как родовую и велел вернуть в кладовую. Я проверил старую опись. Брошь принадлежала одной из мастериц восточного флигеля. Не дому. Мастерской.

Элина коснулась камня. Он ответил теплом.

Не таким, как золотая нить. Глубже. Тише. Будто вещь долго ждала руки, которая узнает её не по цене.

— Спасибо, — сказала Элина.

Слово вышло не сразу. Но вышло.

Рейнар посмотрел на неё так, словно оно оказалось для него не менее неожиданным, чем для неё самой.

— До завтра, Элина.

На этот раз он ушёл, не добавив титула.

Бал начался на закате.

Главный зал Вальдов преобразился до неузнаваемости. Ещё в первую ночь он казался Элине холодным судилищем, где герб дракона над камином смотрел на неё каменным презрением. Теперь тот же зал сиял сотнями огней. По колоннам вились золотые ленты, между окнами стояли чаши с белыми ветвями, под потолком мерцали светильники в форме маленьких звёзд. Музыканты расположились у дальней