Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

— Что это? Запах?

— Бензин, — отвечает Рук. — Некоторые машины ездят на нём.

С детства нам рассказывают о войнах, которые люди когда-то вели за ископаемое топливо для машин и транспорта. К худшим годам Эпохи Потепления значительная его часть уже была добыта, сожжена и растрачена. И именно оно во многом породило штормовые облака, которые теперь мучают наш мир. Странно думать, что вещество, выкачанное из земли, могло принести столько боли и смертей.

— Большинство машин работают на солнечной энергии или электричестве, — объясняет Рук. — Но иногда в крайнем случае нужен бензин. Добыть его сложно.

Несколько человек возятся с разными машинами. Вижу пикапы с широкими плоскими кузовами и более крупные грузовики с огромными секциями сзади — наверное, для перевозки товаров. Дальше стоят мотоциклы и ряд небольших четырёхколёсных машинок.

— Квадроциклы, — поясняет Рук, указывая на крайний. — Сегодня поедем на этом.

Он выдёргивает кабель из розетки, перекидывает ногу через сиденье и садится. — Запрыгивай.

Я медлю, понимая, что во время поездки придётся прижиматься к нему. Сама мысль мне нравится, и тут же за это себя ненавижу.

— Давай. Обещаю, будет весело.

Я тихо смеюсь и забираюсь следом, оседлав сиденье. Тёплое тело Рука оказывается между моих бёдер.

— Держись, — низко говорит он. Я обнимаю его, скользя ладонями по животу и ощущая под пальцами рельеф мышц. Он горячий, и биение сердца отдаётся мне в грудь. Рук поворачивает ключ, прокручивает ручку газа, и квадроцикл с рыком оживает. Мотор взвывает, нас бросает вперёд, мы вылетаем через широкую раздвижную дверь на расчищенную равнину.

Ветер рвёт волосы, пока мы несёмся по земле, влетаем в лес и мчимся по переплетению троп. Ветки и листья проносятся мимо, а в груди будто становится больше места. Я вдыхаю воздух, и он на вкус как солнечный свет. И пахнет совсем как Рук — немного дико, чуть остро, но тепло и обещающе. Через несколько минут он наконец останавливается.

Двигатель глохнет, и нас обволакивает тишина. Но полной тишины здесь нет. Если прислушаться, слышно, как ветер перебирает листья, как тихо щебечут птицы и стрекочут насекомые. Шумит вода. Лес дышит сотнями крошечных, почти незаметных звуков — тех самых, о которых я только читала или слышала через экран.

Рук оглядывается. — Ну как?

— Потрясающе. — Он широко улыбается.

— Идём. Покажу один из наших садов.

Мы слезаем с квадроцикла, и он ведёт меня по узкой тропинке между деревьями. Вскоре лес расступается, открывая огромную поляну, где тянутся сотни рядов растений.

— Это один из наших овощных участков. — Он широко обводит его рукой, и в голосе слышна гордость. — Летом отсюда поступает большая часть еды для Облачного Шпиля. — Он указывает вдаль, где виднеется ряд теплиц. — А они кормят нас, когда становится холоднее. Сейчас зимой уже не бывает таких морозов, как до Эпохи Потепления, но кое-какие культуры всё равно не выживают. Иногда ресурсов не хватает, но мы следим, чтобы никто не голодал.

Я смотрю на всё это с изумлением. В Нью-Манхэттене у меня почти не было причин бывать в теплицах. Я просто верила, что еда будет всегда. И только сейчас понимаю, насколько многое считала само собой разумеющимся.

В нескольких рядах работают люди: ухаживают за растениями в длинных фартуках с огромными карманами и широкополых шляпах. Кто-то замечает нас. Рук машет рукой, ему отвечают тем же и возвращаются к работе.

Он ведёт меня вдоль ряда высоких зелёных стеблей. — Кукуруза. — Кажется, я и сама это знала, но уверенно назвать не смогла бы. Потом идут салат и свёкла. Клубника, черника. Яблони и даже виноградные лозы. Рук показывает и называет всё подряд, избавляя меня от необходимости спрашивать.

Мы останавливаемся у грядки моркови, густо покрытой ажурной зеленью, слегка колышущейся на ветру. Рук наклоняется, выдёргивает корнеплод, стирает землю и протягивает мне. — Попробуй.

Я недоверчиво смотрю на морковь. — Прямо так?

Он смеётся. — Обещаю, ничего не случится.

Я никогда не ела ничего прямо из земли, но Рук выдёргивает ещё одну морковь и откусывает. Теперь мне становится неловко, и я повторяю за ним. Морковь хрустит на зубах и взрывается во рту сладостью. Я ела морковь сотни раз, но эта настолько насыщенная вкусом, что от неё почти сводит зубы.

— Почему она другая? Что вы с ней сделали?

Рук улыбается, и мы снова идём. — Ничего. Просто такой должна быть еда, выращенная под открытым небом.

Я не знаю, что на это ответить. Через несколько шагов он оглядывается. — Ты в порядке?

— Мне никогда не приходило в голову, что одна и та же еда может иметь другой вкус.

Он смотрит с сочувствием. — Невозможно знать то, чего ты не знаешь.

Наверное, он прав, но всё равно кажется, что он слишком снисходителен ко мне.

Мы пересекаем сад и снова выходим в лес. Солнце садится, над головой собираются облака. Зуда нет, так что, возможно, шторм сегодня всё-таки обойдёт нас стороной.

— Я хочу показать тебе ещё кое-что, — говорит Рук. Мы идём ещё минут десять, пока лес снова не расступается и мы не выходим к обрыву над долиной. Она тянется на многие мили — пышная, зелёная, словно покрытая изумрудной листвой. В ушах шумит кровь, когда солнце опускается между далёкими горами и заливает всю долину золотым светом.

Меня подавляет сам масштаб всего вокруг.

Наверное, это звучит странно, но я выросла среди небоскрёбов Нью-Манхэттена, которые давили со всех сторон, и впервые в жизни стою под огромным непрерывным небом, где вокруг ничего не мешает взгляду. Это оглушает. Давит. Мне трудно дышать. Кажется, я могу провалиться сквозь землю и навсегда исчезнуть в этой безграничности.

— Я хотел, чтобы ты это увидела, — говорит Рук. — Когда я был в Эмери и думал о доме, представлял именно это. Не стану отрицать, в городе есть своя эффектная красота. Но он закрытый. Искусственный. Созданный так, чтобы вы были довольны и смотрели куда угодно, только не наружу.

Он говорит осторожно, словно боится задеть меня. И именно тогда я понимаю, насколько он прав. Я киваю и подхожу к краю обрыва, останавливаясь в одном шаге.