Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— А третья?

— Третья? — Агнес подняла бровь. — Третьей не было. Только ты.

— Но слуги говорили…

— Слуги врут, — перебила Агнес. — Или не знают правды. Вторая жена была последней. После неё Николас поклялся, что больше никогда не женится. Но проклятие требовало. Оно всегда требует. И ты появилась.

Я сделала шаг назад.

— Я появилась, потому что мой отец продал меня.

— Нет, — Агнес покачала головой. — Ты появилась, потому что Николас увидел твой портрет и понял: это она. Та, кто может его спасти. Не проклятием, не смертью. Любовью.

— Он не знал, что я его полюблю.

— Он надеялся.

Я посмотрела на портрет Элеоноры.

На её пустые глаза.

На её расколотое кольцо.

— Если я посмотрю в глаза тени, я тоже умру?

— Если ты посмотришь, когда не готова — да, — сказала Агнес. — Но если ты посмотришь, когда полюбишь и будешь любима… тень может отпустить тебя.

— Отпустить?

— Ты не умрёшь. И проклятие исчезнет. И тень уйдёт. Искать другое тело. Другую семью. Другую боль.

Я сжала кулаки.

— А если я не полюблю?

Агнес посмотрела на меня долгим, печальным взглядом.

— Тогда ты умрёшь. Так же, как Элеонора. Или как Изабель. Или как ещё сотня женщин до них, чьи имена никто не помнит.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я устала, — сказала Агнес. — Я стерегу эту башню сорок лет. Сорок лет я смотрю, как женщины приходят и уходят. Как они умирают. Как плачет Николас, когда никто не видит. Я хочу, чтобы это кончилось. Кончилось по-настоящему. С любовью. С победой.

Она взяла меня за руку.

Её пальцы были холодными, как лёд.

— Полюби его, Азалия, — прошептала она. — Полюби, или освободи его. Но не оставляй так. Не оставляй умирать в одиночестве.

Я хотела сказать, что не могу полюбить по приказу.

Хотела сказать, что я не кукла, которой можно приказать чувствовать.

Но слова застряли в горле.

Потому что я смотрела на портрет Элеоноры.

На её расколотое кольцо.

На слово «прости», написанное кровью.

И думала о Николасе.

О его седых волосах.

О его дрожащих руках.

О его голосе, когда он сказал: «Я не хочу вашей смерти, Азалия».

Он не хотел моей смерти.

Он хотел моей жизни.

И любви.

Пусть даже купленной ценой страха.

Я выдернула руку из пальцев Агнес.

— Спасибо, — сказала я. — За правду. За предупреждение. Но я буду решать сама.

— Конечно, дитя, — кивнула Агнес. — Только ты и можешь решать. Никто другой.

Я повернулась и пошла прочь.

Из комнаты с портретом.

Из подземелья.

Из башни.

Я шла быстро, не оглядываясь, и ступени под моими ногами скользили, и стены дышали рунами, и где-то в глубине башни кто-то плакал.

Женщина.

Моргана.

Или Элеонора.

Или я сама.

Я выскочила из башни, как из огня.

Дверь за мной захлопнулась сама собой. Замки щёлкнули — три раза, громко, окончательно.

Я стояла во внутреннем дворе, дрожа, задыхаясь, сжимая в кулаке фонарь, который почти погас.

Небо было серым.

Дождь моросил.

Николас стоял в десяти шагах от меня.

С мокрыми волосами, прилипшими к лицу. С глазами, в которых не было пустоты — одна боль.

— Ты была там, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

— Была, — ответила я.

— Видела её?

— Элеонору? Да.

— И Агнес?

— И её.

Он сделал шаг ко мне.

Ещё один.

Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала запах его одежды — промокшей шерсти, дыма, чего-то горького.

— Что ты решила? — спросил он.

Я смотрела на него.

На его седые виски.

На его мокрое лицо.

На его дрожащие губы.

Он боялся.

Не проклятия.

Не смерти.

Моего ответа.

— Я решила не ждать, — сказала я. — Не ждать, когда проклятие убьёт тебя. Не ждать, когда тень войдёт в меня. Не ждать, когда любовь случится сама собой.

— Что ты решила? — повторил он.

— Я решила действовать, — сказала я. — Я узнаю всё о проклятии. Я найду способ его снять — с любовью или без неё. Я не стану твоей жертвой, Николас Бейвуд. Я стану твоим союзником. Или твоим врагом. Но не жертвой.

Он смотрел на меня.

Долго.

Так долго, что дождь успел промочить меня до нитки, а ветер — растрепать волосы.

Потом он сказал:

— Хорошо.

И протянул мне руку.

Я взяла её.

Его ладонь была холодной.

Но под холодом — под кожей, под мышцами, под костями — горел огонь.

Живой.

Человеческий.

Тот, который проклятие не могло потушить.

— Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе библиотеку. Настоящую. Ту, где книги не врут.

Библиотека Бейвудов находилась в подвале.

Не в восточной башне, не в западном крыле. Под землёй, глубоко, там, где воздух был сырым и тяжёлым, а книги пахли не пылью, а кровью.

Я ожидала увидеть пыльные стеллажи и кожаные кресла.

Вместо этого я увидела склеп.

Библиотека была круглой, с высоким сводчатым потолком, на котором были нарисованы звёзды. Не настоящие, конечно, но очень похожие — они мерцали слабым серебряным светом, и казалось, что мы стоим под открытым небом.

Стены были уставлены книгами.

Тысячи книг.

Некоторые были такими старыми, что их корешки рассыпались в труху. Некоторые — новыми, в кожаных переплётах, с золотым тиснением.

В центре комнаты стоял каменный алтарь.

На алтаре — раскрытая книга.

Та самая, из башни.

Как она оказалась здесь?

— Я перенёс её после того, как ты ушла, — сказал Николас, читая мой вопрос. — Агнес помогла. Вместе мы можем снять книгу с алтаря, но только ненадолго. Ты должна прочитать то, что там написано. И запомнить. Других записей не будет.

Я подошла к алтарю.

Книга была открыта на середине.

Не на странице о любви.

На другой.

Более страшной.

«История проклятия Вдовьего венца. Полная версия».

Я начала читать.

Моргана Бейвуд не была ведьмой. Она была жрицей древнего культа, того, что поклонялся не богам, а теням. Она вышла замуж за графа Бейвуда не по любви — её продали отец, как и меня. Но в отличие от меня, она была слабой. Она боялась. Она ненавидела.

Проклятие родилось из её ненависти.

В день, когда муж избил её (впервые, но не в последний раз), она призвала тень. Тень, которая жила в стенах замка с незапамятных времён. Тень обещала ей защиту — в обмен на кровь.

Моргана согласилась.

Тень вошла в неё.

Она перестала быть человеком. Она стала проклятием.

И в этом проклятии — в этом тёмном, голодном, бесконечном проклятии — она заточила своего мужа, его детей, его внуков, его род.

На триста лет.