Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Мирская жизнь продолжалась, даже когда проклятие висело над замком как дамоклов меч.

Я надела тёплый плащ — синий, почти чёрный, чтобы сливаться с тенями, — сунула кинжал в потайной карман проверила, что фонарь на месте (магический огонь внутри слабо мерцал, но не гас). И выскользнула в коридор.

Чёрный ход для слуг был пуст.

Я прошла мимо кухонь — оттуда пахло хлебом и жареным мясом, и мой желудок предательски заурчал (я почти не ела за завтраком, слишком нервничала). Мимо кладовых — там кто-то возился, и я прижалась к стене, затаив дыхание, пока шаги не стихли.

Восточная башня.

Она стояла передо мной, серая и массивная, как прежде. Дверь была заперта — три замка, которые я открыла магией прошлой ночью, снова были на месте. Кто-то запер их после меня. Николас? Или кто-то другой?

— Открывайтесь, — прошептала я, касаясь замков.

Ничего.

— Открывайтесь, — громче.

Тишина.

Я ударила кулаком по двери.

— Проклятье!

Моя магия не работала. Или работала, но не так, как прошлой ночью. Что изменилось? Я сама? Или башня? Или проклятие, которое чувствовало, что я пришла не смиренно просить, а требовать?

Я стояла перед запертой дверью и чувствовала, как отчаяние поднимается из желудка в горло.

— Не сейчас, — сказала я себе. — Ты не можешь сдаться сейчас.

Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

Магия Файервидов была слабой, но она была. Я могла зажигать огонь. Могла чувствовать правду. Могла… чувствовать тепло жизни.

Я прижала ладонь к замку.

И почувствовала.

Замки были холодными — мёртвый металл, без магии, без жизни. Но за ними, за дверью, за каменной стеной башни, билось сердце.

Живое.

Чужое.

Страшное.

Я отдёрнула руку.

— Моргана? — прошептала я.

Замки щёлкнули.

Все три.

Одновременно.

Дверь приоткрылась сама собой, с тем же жалобным скрипом, что и прошлой ночью.

Я шагнула внутрь.

На этот раз я не пошла наверх.

Я пошла вниз.

Туда, где пахло сладким мёдом и металлом. Туда, где, как мне казалось, хранились самые страшные секреты этого замка.

Лестница вниз была крутой и скользкой.

Ступени покрывал мох — зелёный, влажный, живой. Я ступала осторожно, держась за стену, которая была холодной и липкой, будто её облили чем-то сладким.

Внизу было темно.

Мой фонарь горел едва-едва, освещая не больше двух шагов передо мной.

Я считала ступени.

Сорок.

Восемьдесят.

Сто двадцать.

Сто пятьдесят три.

Лестница кончилась.

Я стояла перед коридором.

Узким, низким, с потолком, который, казалось, давил на плечи. Стены здесь были не каменными — деревянными. Старыми, тёмными, с вырезанными на них знаками.

Руны.

Сотни рун.

Они горели слабым красным светом, когда я проходила мимо, и гасли у меня за спиной, будто коридор дышал.

Я пошла вперёд.

Коридор петлял, сворачивал, раздваивался. Я выбирала наугад — левый поворот, правый, снова левый. Я не знала, куда иду. Я знала только, что должна найти то, что искала.

Что я искала?

Ответы.

Правду.

Причину, по которой Николас женился на мне.

Причину, по которой три женщины умерли в этом замке до меня.

Коридор кончился.

Я стояла перед дверью.

Она была маленькой — не выше моего плеча. Железной, ржавой, с ручкой в виде черепа. Не волка, не человека — черепа, с пустыми глазницами, которые смотрели на меня.

Я взялась за ручку.

Дёрнула.

Дверь открылась с визгом, похожим на крик.

За ней была комната.

Маленькая, квадратная, без окон. Стены — голый камень. Пол — земляной, утрамбованный. В углу — что-то, накрытое рваной тканью.

Я подошла ближе.

Дёрнула ткань.

И замерла.

Это был портрет.

Большой, в полный рост, в тяжёлой деревянной раме, почерневшей от времени. На портрете была изображена женщина.

Молодая.

Красивая.

Мёртвая.

Я не преувеличиваю. Художник, писавший этот портрет, изобразил её уже мёртвой. Её кожа была серой, как пепел. Глаза — открытыми, но пустыми, как у куклы. Волосы — разметались по подушке, на которой она лежала.

На шее у неё было кольцо.

Такое же, как у меня.

Чёрное, матовое, с бесцветным камнем.

Но её кольцо было расколото.

Трещина прошла через камень, через оправу, через сам металл — будто кто-то ударил по нему молотом.

На шее женщины была рана.

Глубокая. Резаная. От уха до уха.

Кровь натекла на подушку, на платье, на пол.

И в этой крови, на холсте, кто-то написал одно слово.

«Прости».

Я отшатнулась.

Споткнулась о край кровати, которой в комнате не было — портрет стоял на полу, прислонённый к стене, и мне показалось, что женщина на нём смотрит на меня.

Смотрит пустыми глазами.

И просит.

Не прощения.

Мести.

— Кто она? — прошептала я.

Голос ответил из темноты.

— Первая жена Николаса. Леди Элеонора Бейвуд. Умерла в день свадьбы.

Я обернулась.

В дверях стояла женщина.

Старая, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Она была одета в чёрное платье — простое, грубое, монашеское. На голове — чёрный платок, из-под которого выбивались седые пряди.

— Кто вы? — спросила я.

— Я — ключница, — сказала она. — Хранительница этой башни. Или её пленница — как посмотреть.

— Вы Моргана?

Старуха рассмеялась.

Кашляющим, сухим смехом, похожим на треск старой бумаги.

— Нет, дитя. Моргана умерла триста лет назад. Я — её последняя служанка. Или её тень. Или её память. Я сама не знаю уже.

— Как вас зовут?

— Агнес, — сказала она. — Меня зовут Агнес. И я ждала тебя, Азалия.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ждали? Почему?

— Потому что ты — первая за сто лет, кто пришёл сюда не за проклятием. Ты пришла за правдой.

Она подошла к портрету и провела рукой по раме.

— Элеонора была хорошей девочкой. Молодой, глупой, влюблённой. Она сама хотела выйти за Николаса. Сама попросила своего отца о помолвке.

— И что случилось?

— Проклятие, — сказала Агнес. — В день свадьбы, когда они обменялись кольцами, она посмотрела в глаза тени на стене. Нечаянно. Просто подняла взгляд. И тень вошла в неё.

— И она умерла?

— Она убила себя, — сказала Агнес. — Взглянула в зеркало, увидела в своём отражении Моргану и перерезала себе горло. Николаус нашёл её через час. Он держал её в руках и плакал. А потом похоронил и не женился десять лет.

Я смотрела на портрет.

На рану на шее.

На расколотое кольцо.

— А вторая жена? — спросила я.

— Изабель, — сказала Агнес. — Её привёз отец Николаса. Силой. Она ненавидела его. Она прокляла его искренне, всей душой. И он убил её, когда проклятие начало пожирать его заживо. Она