Диагноз измена. Кардиолог для предателя - Марта Ли

— Другого нет.

Через дверь проходит санитарка с каталкой. Рядом женщина лет пятидесяти громко убеждает лежащего мужчину, что он «всю жизнь довёл себя этой работой». Мужчина прикрывает глаза.

— У родственников есть удивительный талант выяснять отношения именно в тот момент, когда пациенту хуже всего.

— Я сегодня тоже тренировалась.

— Деньги?

Я поворачиваюсь к ней.

— Откуда знаешь?

— Мира написала: «Если увидишь Агнию, не спрашивай про восемьсот шестьдесят тысяч».

— Очень тонко.

— Она старалась.

Мирослава появляется минут через сорок.

— Что?

— Сначала спокойно.

— Мира.

— На кардиограмме ничего катастрофического. Анализы тоже без истории «срочно спасаем». Но мне не нравится то, что я услышала при осмотре. Сделали УЗИ.

Я не беру.

— Скажи словами.

— У твоего отца серьёзно сужен аортальный клапан. Похоже, уже выраженно.

Плохие.

— Поэтому головокружение?

— Очень возможно. И одышка. Надо дообследовать нормально, оценить всё в комплексе и решать с вмешательством.

— Насколько срочно?

— Сегодня никто его на стол не тащит. Но история уже не та, которую можно годами обсуждать на кухне.

Я сама произносила их родственникам пациентов сотни раз.

«Нужно дообследовать».

«Потребуется консультация».

«Будем определяться с дальнейшей тактикой».

— Он знает?

Мирослава делает лицо.

— Он знает свою версию.

— То есть?

— Что врачи любят находить болезни у здоровых людей.

Я закрываю глаза.

— Где он?

— В смотровой. Ругается с Розой Павловной.

— Почему?

— Она не разрешила ему уйти.

Отец уже одет.

Роза Павловна стоит у двери, сложив руки на груди.

— Вот, — говорит она при моём появлении. — Забирайте родственника. Я его не удержу.

— Я домой, — объявляет отец.

— Нет.

— Мне сказали, что сейчас ничего не делают.

— Тебе сказали, что нужна госпитализация и обследование.

— Я завтра приду.

— Останешься сегодня.

— У меня дома кран течёт.

Я смотрю на него.

— Ты серьёзно?

— Совершенно.

— Пап, у тебя серьёзная проблема с клапаном.

Он отмахивается.

— В семьдесят лет у всех проблема хоть с чем-нибудь.

— Тебе шестьдесят восемь.

— Тем более. Молодой ещё.

Мне не смешно.

— Ты чуть не потерял сознание на улице.

— Не потерял же.

— В следующий раз можешь потерять.

— Не пугай.

— Я не пугаю.

— Вот именно так ты с пациентами разговариваешь? Тогда неудивительно, что они от вас сбегают.

Я осекаюсь.

Только это мой отец.

— Хорошо, — говорю тише. — Давай по-другому.

— Мне страшно.

— Что?

— Мне страшно за тебя.

Но забрать её уже нельзя.

— Я сегодня за одну ночь узнала достаточно плохого. Поэтому очень прошу: не заставляй меня ещё и гоняться за тобой по городу, потому что ты решил, что сердце можно починить после выходных вместе с краном.

— Что Артём сделал?

Я качаю головой.

— Потом.

— Значит, всё-таки сделал.

— Пап.

— Ладно.

Он садится обратно на кушетку.

— На ночь останусь.

— Вот и славно.

— Не радуйтесь. На одну.

— Конечно, Борис Николаевич. А завтра будем торговаться дальше.

Отец смотрит на меня исподлобья.

— Только матери пока не говори про клапан.

— Почему?

— Она начнёт хоронить меня при жизни.

— А если узнает, что я скрыла?

— Скажу, что запретил.

— Тебя она простит. Меня нет.

Он улыбается.

Через несколько минут отец касается моего локтя.

— Он тебе изменил?

Я не отвечаю.

— Вот дурень.

— Пап.

— Что? Я ещё мягко.

«Агния, это Жанна. Нам нужно поговорить без Артёма. Есть вещи, которые он тебе не сказал».

Отец косится на экран.

— Работа?

— Нет.

Впервые за сегодняшний день мне хочется, чтобы звонила больница.

Жанна предлагает встретиться в кафе через дорогу от больницы.

— Ты куда? — спрашивает отец.

Он уже лежит в палате возле окна, возмущённый больничной рубашкой, режимом и тем, что сосед справа храпит даже днём.

— На работу.

— Ты только что с работы.

— Значит, обратно.

— Врёшь плохо.

Я поправляю ему край одеяла.

— Спи.

— Я не ребёнок.

— Сегодня ты это уже говорил.

— И ещё скажу.

У двери оборачиваюсь.

— Никуда не уходи.

— А если пожар?

— Тогда можешь.

— Спасибо за разрешение.

В коридоре меня ждёт Серафима. Она держит папку Анны Савельевны и недовольно листает результаты.

— Давление получше, но мне всё равно не нравится динамика. Тимур ещё раз зайдёт после обеда.

— Я посмотрю её до ухода.

— Куда уходишь?

— На встречу с любовницей мужа.

Серафима закрывает папку.

— Тогда я даже спрашивать не буду, зачем.

— А зря. Мне самой интересно.

Она рассматривает меня пару секунд.

— Одна пойдёшь?

— Серафима.

— Всё. Молчу.

Мы заходим к Анне Савельевне. Сегодня она выглядит чуть бодрее, хотя кислород всё ещё рядом. На тумбочке стоит пластиковый стаканчик с водой, возле него — фотография мальчика в школьном костюме.

Я спрашиваю, правнук ли это, и она тут же оживляется: ребёнка уже заставили примерить костюм к первому сентября, а галстук он категорически отверг. Мы с пациенткой единодушно одобряем его характер.

Через минуту она снова торгуется за выписку. Серафима напоминает, что этот вопрос звучит каждые два часа, а Анна Савельевна отвечает, что иначе время в больнице идёт слишком медленно. Потом внимательно разглядывает меня и замечает, что я сегодня не в духе. На моё «устала» она только фыркает: — Врите молодым, доктор.

В кафе приезжаю немного раньше и выбираю место, откуда видно вход. Жанна появляется почти вовремя. В обычной одежде, с аккуратно собранными волосами, она совсем не похожа на женщину с больничной каталки. Только возле моего столика шаг замедляет.

— Спасибо, что согласилась встретиться, — говорит она, садясь напротив. — Давай без благодарностей. Мы обе знаем, зачем пришли.

Жанна красивая.

— Я не собираюсь с тобой ругаться, — говорит она.

— Хорошо.

— И оправдываться тоже.

— Ещё лучше.

Она поджимает губы.

— Ты всегда так разговариваешь?

— С любовницами мужа опыта мало.

Жанна отводит взгляд к окну.

— Ладно. Заслужила.

— Артём тебе сказал, когда всё началось?

— Восемь месяцев назад.

Жанна кивает.

— Это неправда.

— Посмотри дату.

На экране фотография Артёма.

«Я уже скучаю».

«Доехала?»

«Закажи себе ужин, я позже позвоню».

«Сегодня не получится, Агния дома».

Моё имя среди их переписки выглядит чужим.

— Одиннадцать месяцев? — спрашиваю я.

— Почти.

— Почему он сказал восемь?

Жанна усмехается.

— Потому что первые три он, наверное, не считает.

— В каком смысле?

— Мы встречались редко. Без планов. Потом всё стало серьёзнее.

— Для кого?

Жанна смотрит прямо.

— Для меня.

И не собирается рассказывать мне правду из женской солидарности.

— А для него?

— Он говорил, что любит меня.

— Мужчины вообще много говорят.

— Он говорил, что ваш брак закончился давно.

Я улыбаюсь.

— Вчера утром я об этом ещё не знала.

Жанна раздражается.

— Он говорил, что вы живёте как соседи. Что ты постоянно в больнице. Что вы почти не разговариваете.

— Мы вчера обсуждали поступление сына.

— Я не знаю, что вы обсуждали дома.