Диагноз измена. Кардиолог для предателя - Марта Ли

— Восемь месяцев, — быстро говорит Артём. — Не год.

Он понимает, что сказал.

Мирослава медленно опускает стакан на стойку.

Жанна усмехается.

— Спасибо, — говорю я.

— За что? — растерянно спрашивает Артём.

— За уточнение.

Разворачиваюсь и иду к шестой палате.

Он догоняет меня возле дверей.

— Агния, стой.

Я останавливаюсь.

— До конца дежурства ко мне не подходи. Домой тоже пока не езжай.

— Это и мой дом.

— Тогда выбирай другое место до утра. У тебя, как выяснилось, есть опыт.

Он отступает, будто я его ударила.

Пациент поднимается на локтях.

— Доктор, ну что там у меня?

Я подхожу к кровати, ставлю историю болезни на тумбочку и беру его за запястье.

— Сейчас разберёмся, Николай Петрович.

За дверью остаётся мой муж.

Его любовница.

И восемь месяцев моей жизни, о которых я ничего не знала.

А ещё одна фраза, которая никак не хочет уходить из головы.

После поступления Матвея.

Значит, у их романа уже была не только история.

У него был срок.

К восьми утра я знаю о своём муже меньше, чем вчера вечером, зато о двенадцати пациентах отделения — почти всё.

У Николая Петровича ферменты спокойные, повторная кардиограмма без неприятных сюрпризов. У женщины из третьей палаты всю ночь скакало давление, хотя она клянётся, что спала «как младенец». В пятой палате дед Фёдор Семёнович опять спрятал таблетку под язык, дождался, пока медсестра отвернётся, и аккуратно выплюнул её в салфетку.

— Зачем? — спрашивает Роза Павловна, держа салфетку двумя пальцами.

— От них во рту горько.

— От болезни тоже удовольствия мало.

— Болезнь у меня своя. А таблетка ваша.

Роза Павловна смотрит на меня.

— Вот скажите ему как врач.

— Только без угроз.

— Хорошо. Не будете пить назначенное — задержитесь у нас дольше.

Он задумывается.

— Это уже угроза.

— Зато честная.

Фёдор Семёнович недовольно открывает рот для следующей таблетки.

Я стою у поста, просматриваю назначения и почти убеждаю себя, что ночь была обычной. Пока дверь палаты интенсивного наблюдения не открывается и оттуда не выходит Серафима.

Она поправляет очки и смотрит на меня поверх оправы.

— Анна Савельевна хуже.

На экране шесть пропущенных от Артёма.

— Что изменилось?

— Давление просело, одышка сильнее. Мочегонные дали меньше эффекта, чем рассчитывали. Я Тимура позвала посмотреть её ещё раз.

Мы идём по коридору.

Анну Савельевну привезли вчера днём. Восемьдесят один год, маленькая, сухонькая, с аккуратно уложенными седыми волосами и характером человека, который всю жизнь сам решал, когда ему болеть.

Вчера она встретила меня словами:

— Только в реанимацию не кладите. Там телевизора нет.

Она лежит высоко на подушках, дышит часто. Кислородная трубка мешает говорить, но, увидев нас, женщина всё равно пытается улыбнуться.

— Опять… комиссия.

— Конечно, — отвечает Серафима. — Вы у нас сложная гражданка.

— Всегда… была.

Я присаживаюсь рядом, задаю несколько вопросов. Анна Савельевна отвечает коротко. Ей тяжело.

Тимур заходит через несколько минут, ещё застёгивая халат.

— Доброе утро.

— Не очень, — говорю я.

— Значит, будем исправлять.

Мы быстро обсуждаем состояние. Без громких решений и без желания изображать героев. Нужно менять лечение, повторять часть исследований, внимательнее следить за давлением и почками.

Анна Савельевна слушает нас и неожиданно спрашивает:

— Я до первого сентября доживу?

Мы замолкаем.

— А что у нас первого сентября? — спрашиваю.

— Правнук в первый класс.

— Один. Первый правнук. Первый класс. Я ему ранец купила. Синий. Дочь сказала дорогой, а я сказала, что дешёвый ребёнку тоже позвоночник испортит.

Серафима отворачивается к монитору.

— До сентября ещё далеко, Анна Савельевна.

— Вот поэтому и спрашиваю.

— Будем делать всё, чтобы вы этот ранец сами ему на спину надели.

Она внимательно смотрит на меня.

— Это обещание?

— Нет. Врачи таких обещаний не дают.

— Умная.

— Иногда.

— Тогда работайте.

Мы выходим в коридор.

Мирослава стоит у окна с двумя пластиковыми стаканчиками.

— Я принесла кофе. Один тебе, второй тоже тебе, потому что свой я уже выпила.

— Спасибо.

Она ждёт.

Я пью первый глоток.

— Можешь спрашивать.

— Не хочу.

— Врёшь.

— Конечно. Но Серафима сказала не лезть.

— Я сказала не лезть до передачи дежурства, — уточняет Серафима.

Мирослава оживляется.

— А. Значит, теперь можно.

— Восемь месяцев.

— Чёрт.

— И после поступления Матвея он собирался закончить наш брак.

Серафима прислоняется к стене.

— Это он сказал?

— Любовница.

— А он?

— Уточнил, что не год, а восемь месяцев.

Мирослава закрывает глаза.

— Вот мужчины иногда умеют выбрать главное.

Один раз.

Коротко.

— Он всю ночь звонил, — говорю я.

— И?

— Не отвечала.

— Правильно.

Я смотрю на Мирославу.

— Только не начинай.

— Я ничего.

— У тебя на лице написано «правильно».

— У меня лицо выразительное.

Серафима забирает у неё второй стакан.

— Иди работать, выразительная.

К девяти начинается планёрка. Юрий Максимович сидит во главе стола, листает распечатки и недовольно выясняет, почему пациент из областного района приехал без половины обследований.

— Они там что, результаты анализов голубями отправляют?

— Голуби тоже не долетели, — говорит Лев.

Юрий Максимович поднимает глаза.

— Лев, вы хотите сегодня много работать?

Я сижу рядом с Мирославой и впервые за ночь смотрю на часы.

Девять двенадцать.

Артём должен быть дома.

Или не дома.

Какая теперь разница?

После планёрки я ещё раз захожу к Анне Савельевне. Состояние пока без резких изменений. Роза Павловна ловит меня у двери.

— Агния Борисовна, домой идите.

— Я не закончила.

— Закончили.

— У меня история шестой палаты.

— Лев допишет.

Лев выглядывает из-за поста.

— Допишу.

— Ещё назначения…

— Мы умеем читать ваши назначения, — сообщает Роза Павловна. — Представляете?

Она знает.

Но ничего не спрашивает.

— Бутерброд. Съедите по дороге.

— Я не хочу.

— Я тоже многое не хочу.

На этом разговор заканчивается.

У больницы меня ждёт Артём.

— Я знал, что ты кофе не пила.

— Пила.

— Поговорим?

— Дома.

Мы едем каждый на своей машине.

У подъезда я специально жду, пока он поднимется первым.

В квартире ничего не изменилось. На спинке кухонного стула висит толстовка Матвея. На холодильнике магнитом прижато расписание его пробных экзаменов. На столе стоит кружка Артёма, которую он вчера не убрал.

Очень обычная кухня.

Он остаётся стоять.

— Агния, я виноват.

— Да.

— Я не буду оправдываться.

— Уже хорошо.

Он садится напротив.

— Всё началось на одном мероприятии. Мы тогда сильно поругались.

— Мы?

— С тобой.

Я вспоминаю.

Восемь месяцев назад был октябрь. Артём обещал приехать на день рождения моего отца и не приехал, потому что заказчик перенёс мероприятие. Мы действительно поругались.

Минут семь.

Потом я ушла дежурить.

— Продолжай.

— Я был злой. Жанна осталась после работы. Мы выпили.

— Очень редкая история. Прямо медицинский случай.

— Агния.

— Не останавливайся. Мне интересно, на