Диагноз измена. Кардиолог для предателя - Марта Ли

Я отпиваю чай.

— Деньги.

Жанна сразу понимает.

— Он сказал?

— Уже да.

— Это инвестиция.

— В проект, оформленный на тебя.

— Пока на меня. Потом должны были оформить доли.

— Когда?

Она не отвечает.

— Жанна, ты получила восемьсот шестьдесят тысяч от женатого мужчины и ничего не спросила?

— Я спросила, свободные ли это деньги.

— И он сказал?

— Что да.

Особенно та часть, которую Матвей откладывал со своих подаренных на день рождения денег.

— Значит, про сына ты не знала?

— Нет.

— Вернёшь?

Она сразу напрягается.

— Деньги вложены. Ремонт почти закончен.

— Я не спрашивала, где они.

— Это и мои деньги тоже. Я вложила больше миллиона.

— Значит, вы оба очень верили в совместное будущее.

Жанна смотрит на меня долго.

— Я до сих пор верю.

Вот теперь всё становится на место.

— Тогда зачем позвала?

— Потому что Артём врёт.

— Это я уже выяснила.

— Врёт и тебе, и мне. Сегодня утром он сказал, что хочет всё прекратить и вернуть семью.

Я медленно ставлю чашку.

— А тебе вчера что говорил?

— Что после поступления Матвея переедет ко мне.

«Потерпи до зачисления. Потом всё решу».

— Спасибо.

Жанна хмурится.

— И всё?

— А что ещё?

— Ты даже не будешь бороться?

Я смотрю на неё.

— За что?

— За мужа.

— Это не чемодан на выдаче багажа.

Она краснеет.

— Ты специально делаешь вид, что тебе всё равно.

— Мне не всё равно.

Я достаю деньги за чай и кладу на стол.

— Просто спорить с тобой за мужчину, который врёт нам обеим, я не собираюсь.

— Но ты его не отдашь.

— Он не мой холодильник.

Жанна тоже поднимается.

— Я его люблю.

— Тогда тебе предстоит много интересного.

— Что это значит?

— Узнаешь.

Почти год Артём приезжал домой, ужинал, обсуждал со мной счета, экзамены сына, болезнь моей матери прошлой зимой, выбирал плитку в ванную.

Телефон звонит. На экране — Мирослава.

— Ты где?

— Возвращаюсь.

— Быстрее. Твой отец решил, что больница нарушает его конституционные права.

— Уходит?

— Пока только требует выписку. Но куртку уже нашёл.

Я прибавляю шаг.

На этаже возле поста стоит незнакомый мужчина лет сорока пяти. Высокий, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. В одной руке бумажный пакет, в другой телефон.

— Извините, — останавливает он меня. — Анна Савельевна Ярова в этом отделении?

— Да.

— Я её внук. Константин Яров.

— Агния Ремезова, лечащий врач.

Он сразу убирает телефон.

— Как она?

— Состояние тяжёлое, сейчас немного стабильнее.

— «Немного стабильнее» — это хорошо или вы так вежливо говорите «всё плохо»?

Я смотрю на него.

— Это означает ровно то, что я сказала.

— Понял. Простите.

Не похоже, что понял.

— Я могу её увидеть?

— Ненадолго.

— А лечение правильное?

Я поворачиваюсь к нему.

— Простите?

— Я не сомневаюсь в вас лично. Я просто хочу понимать. Что сделали, что планируется, почему вчера ей было лучше, а ночью стало хуже.

— Вы врач?

— Архитектор.

— Тогда начнём с того, что сердечная недостаточность не обязана соблюдать строительный график.

Он смотрит на меня секунду.

— Хорошо. Заслужил.

— После посещения подойдите к посту. Я объясню состояние.

— Спасибо.

Мирослава появляется из-за угла.

— Это кто?

— Внук Анны Савельевны.

— Симпатичный.

— Мира.

— Я просто констатирую медицинский факт.

— Где отец?

— Вот там твой медицинский факт серьёзнее.

Борис Николаевич сидит на кровати полностью одетый.

Сумка стоит у ног.

— Даже не начинай, — говорит он при моём появлении.

— Отлично. Тогда сразу раздевайся.

— Я домой.

— Нет.

— Я всё решил.

На тумбочке лежат результаты сегодняшнего обследования.

— Мы ещё не закончили.

— Закончили. Я почитал.

— Где?

— В интернете.

Я медленно опускаю листы.

— Папа.

— Что? Там всё написано. Операции, клапаны, осложнения. Спасибо большое. Я пока поживу как есть.

— Ты можешь потерять сознание за рулём.

— Не буду ездить.

— Состояние будет ухудшаться.

— Значит, потом разберёмся.

— Потом может быть сложнее.

Он смотрит на меня упрямо.

— Я никакого вмешательства делать не буду.

За спиной открывается дверь палаты Анны Савельевны.

— Ты хотя бы поговори со специалистом, — говорю отцу.

— Поговорил уже. Все вы одно и то же говорите.

— Потому что у тебя один диагноз, а не конкурс мнений.

— Агния, хватит.

Он встаёт.

— Я сказал нет.

Утром отец встречает меня заявлением:

— Я всё решил.

— Доброе утро тебе тоже.

— Доброе. Выписываюсь.

На соседней кровати мужчина лет шестидесяти делает вид, что читает газету. По тому, как давно он не переворачивает страницу, понятно: наша семейная жизнь интереснее новостей.

Борис Николаевич уже сложил в пакет тапочки и зарядку. Рубашка застёгнута неправильно — одна пуговица убежала вверх, но сообщать ему об этом сейчас опасно.

— Вчера ты согласился остаться.

— Я согласился переночевать.

— Тебе сегодня назначили обследования.

— Вот их и отмените.

Я сажусь на стул.

— Пап, давай ещё раз.

— Не надо ещё раз. Я всё услышал.

— Тогда повтори, что именно.

Он недовольно смотрит на меня.

— Клапан плохо открывается.

— Сильно плохо.

— Вот. Уже начинаешь.

— Что начинаю?

— Нагнетать.

Я открываю рот, но отец поднимает ладонь.

— Дай договорить. Мне шестьдесят восемь лет. Я прекрасно понимаю, что новым уже не стану. Сегодня клапан, завтра суставы, послезавтра ещё что-нибудь найдёте. Если всё подряд ремонтировать, мне жить будет некогда.

— А если ничего не ремонтировать, времени на жизнь может стать ещё меньше.

Отец бросает в его сторону взгляд.

— Николай Степанович, вы хоть страницу переверните для приличия.

— Я ничего не слышу, — сообщает мужчина.

— Вот и правильно.

Я снимаю куртку и вешаю её на спинку стула.

— Тебя никто сегодня не тащит на операцию. Нужно закончить обследование и поговорить с теми, кто занимается такими вмешательствами.

— Потом.

— Когда?

— Летом.

— Почему летом?

— На даче дела закончу.

Я несколько секунд смотрю на него.

— Ты предлагаешь своему сердцу подождать, пока ты окучишь картошку?

— Картошку я не сажаю.

— Прекрасно. Тогда срок можно сократить.

Отец раздражённо вздыхает.

— Агния, хватит разговаривать со мной как с идиотом.

— Я с тобой так не разговариваю.

— Именно так. Как со своими больными. Сейчас достанешь ручку, нарисуешь мне сердце и объяснишь, где там дырка.

— Там не дырка.

— Вот видишь.

Я замолкаю.

Вчера я призналась, что мне страшно. Сегодня снова спряталась за привычными словами: обследование, риск, вмешательство.

Отец расстёгивает пакет и начинает перекладывать туда носки, хотя они уже лежат внутри.

— Ты же сам электриком сорок лет проработал, — говорю я.

— И что?

— Если автомат в щитке начинает выбивать, ты его изолентой заматываешь и ждёшь лета?

Он прекращает возиться с пакетом.

— Смотря какой автомат.

— Папа.

— Неправильный пример выбрала.

— Хорошо. Выбирай сам.

Он недолго думает.

— Если старая проводка работает, её вообще лучше не трогать.

— А потом