Горячий сын моей подруги - Рэй Харт

Никто не сделал.

— Я хочу тебя, — сказал он. Просто. Без прикрас. Без «мне кажется» или «наверное». — Прямо сейчас. Здесь. До боли. До дрожи.

Я чувствовала это. В его дыхании — прерывистом, горячем. В моём дыхании — таком же. В напряжении, которое повисло между нами, как электричество перед грозой.

Волна за волной. Песок под пальцами. Луна над головой.

— Я тоже, — ответила я.

Мы могли. Лечь на песок. Забыть обо всём. В последний раз — громко, отчаянно, без оглядки. Прощание, которое запомнится на всю жизнь.

Платон закрыл глаза. Сжал кулаки. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, как напряглись мышцы на руках.

— Не будем, — сказал он.

— Не будем.

Нас обоих колотило. Я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Он вцепился пальцами в песок.

— Это будет правильным решением, — сказал он. Он убеждал себя и меня заодно.

— Самым правильным.

— Мы потом пожалеем.

— Потом.

Тишина. Снова тишина. Вечность укладывалась в каждую секунду.

Он встал первым. Отряхнул штаны. Протянул мне руку — помочь подняться.

Я взяла. В последний раз. Пальцы — влажные от песка, горячие, сильные. Ладонь — мозолистая, знакомая до каждой линии. Такая родная, такая любимая.

Он помог мне встать. Не отпустил сразу. Держал мою руку в своей — секунду. Две. Потом разжал пальцы.

— Прощай, Марина.

— Прощай, Платон.

Он развернулся. Пошёл к лестнице. Ни разу не оглянулся. Я смотрела ему в спину — напряжённые лопатки, ровная линия позвоночника.

Он скрылся в темноте. Я осталась одна на пляже. Стояла, очень долго пока не начал сереть горизонт. Казалось, за эту ночь я прожила целую жизнь. Я так устала.

Потом поднялась в комнату. Легла на кровать — всё в том же халате, на холодную простыню — и уставилась в потолок.

Слёз не было. Была пустота. Такая же большая, как это греческое небо.

Утром я упаковала чемодан.

Сложила платья. Кремы. Книгу, которую так и не прочитала. Достала из шкафа подарки для Ларисы и Янниса.

Для Янниса — старая карта Греции, которую я нашла в той же антикварной лавке. На пергаменте. В деревянной рамке. Продавец сказал: «Это карта того, кто ищет дом». Яннис любил море. Любил путешествия. Любил свою землю. Карта была для него — как напоминание о том, что он уже нашёл свой дом. В этой стране. В этом доме. В этой женщине.

Для Ларисы — две фарфоровые чашки. Ручной работы. С вензелями. Внутри каждой — надпись на греческом: «Лучшие подруги». Я купила их в той же лавке, на самом верху полки, покрытых пылью. Продавец сказал, что им больше ста лет. «Они ждали кого-то, кто поймёт их ценность», — сказал он.

Я поняла ценность нашей дружбы.

Я спустилась вниз. Лариса уже была на кухне — резала помидоры, как в первый день. Ровными, слишком ровными кусками.

— Кофе? — спросила она, не поворачиваясь.

— Да.

Мы пили молча. Потом я положила коробки на стол.

— Это вам. Спасибо за этот отпуск. За то, что приютила. За то, что терпела меня.

— Марин, не говори как на прощании.

— Это и есть прощание. На время.

Она открыла коробки. Долго смотрела на чашки. Потом на карту.

— Ты всё предусмотрела, — сказала она. Голос дрогнул.

— Всё.

Она обняла меня. Крепко. Так, что я не могла вдохнуть.

— Приезжай ещё.

— Приеду.

Я врала. И она это знала.

В двенадцать пришло такси. Яннис вынес чемодан. Лариса стояла на крыльце, куталась в кардиган, хотя солнце палило нещадно.

— Платон хотел попрощаться, — сказала она. — Но уехал с утра. Сказал, что не сможет.

— Я знаю, — ответила я.

Лариса посмотрела на меня. Пристально. Потом кивнула.

— Береги себя, Мариш.

— Ты тоже.

Я села в машину. Таксист включил двигатель. Мы выехали за ворота. Я не оглядывалась.

В аэропорту я сдала чемодан. Прошла контроль. Купила воды и села у выхода на посадку, глядя в стеклянную стену — на самолёты, на небо, на горизонт, за которым остался он.

Когда объявили посадку, я встала. Прошла к трапу. Поднялась по ступеням. Нашла своё место — у окна.

Ремень. Телефон в авиарежим. Глубокий вдох. Всё делала на автомате.

Самолёт вырулил на взлётную полосу. Разогнался. Оторвался от земли.

Я смотрела в окно. Маленькие дома. Дороги. Море. Всё уменьшалось, съёживалось, превращалось в картинку.

Я искала его лицо, в толпе провожающих.

Он сдержал своё слово.

Я закрыла глаза. Прижалась лбом к холодному стеклу. И мысленно произнесла, как молитву:

«Ты будешь счастлив, Платон. Очень счастлив. Обещай мне.»

А внутри меня, росла дыра. Большая. Тяжёлая. Солёная. Совсем как это море, которое я больше никогда не увижу.

Но это была моя плата. За девять ночей. За страсть. За запретную любовь, которая не имела права на жизнь, но я всё таки прожила её — ярко, отчаянно, до конца.

Конец