Горячий сын моей подруги - Рэй Харт

— Марин, а ты не хочешь остаться подольше? На неделю? На две? Я сама позвоню твоему начальнику, скажу, что ты заболела, скажем, что ты в больнице, для правдоподобности.

— Не могу, Лар. У меня работа.

— Работа подождёт.

— Но не в моём случае.

Она вздохнула. Я чувствовала её взгляд на своём профиле.

— Ты изменилась, — сказала она. — За эти дни.

Я непроизвольно задержала дыхание.

Лариса всегда была чересчур прямолинейна, и сейчас она скажет мне, что всё знает.

— В каком смысле?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Ты выглядишь... живее, что ли. Раньше ты была как стекло. Прозрачное, красивое, но холодное. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь ты тёплая. Как будто кто-то тебя разморозил. Быть может наше греческое море, растопило лёд после твоего развода.

Я не ответила. Потому что не могла произнести ни слова. Мне сейчас захотелось самой кинуться к подруге на шею и всё ей рассказать.

Платон вышел из воды снова. Прошёл мимо нас — в двух метрах.

— Искупался? — спросила Лариса, поднимая на него лицо и прикрывая глаза ладонью от яркого солнца.

— Да. Вода — сказка.

Сел на своё полотенце. Достал книгу.

И опять не посмотрел на меня. Мне хотелось рыдать. Отчаянно в голос, посреди всей этой греческой красоты.

Лариса смотрела на нас обоих.

Я надела очки — чтобы она не видела моих влажных глаз.

«И молилась всем греческим богам, чтобы они сохранили её слепой».

Ещё хотя бы на три дня.

Два дня я почти не видела Платона.

Он исчез.

Не буквально — он был в доме. Я слышала его голос за завтраком. Видела край его футболки, когда он проходил мимо двери. Чувствовала запах его геля для душа в ванной — кедр, соль, море.

Но мы не оставались наедине. Ни минуты. Ни секунды.

Лариса придумывала занятия с утра до ночи. Будто чувствовала — оставь нас на час, и что-то случится. Что-то, что нельзя будет больше скрыть.

Я ненавидела её за это. И тут же ненавидела себя за такие ужасные мысли.

Она не виновата. Она просто хочет провести время с подругой. Это я главная злодейка в этой истории.

Мы ездили в соседнюю деревню — смотреть, как делают оливковое масло. Старик в замызганном фартуке крутил рычаги, объяснял что-то на греческом. Лариса переводила. Я кивала и одновременно не слышала ни слова.

Платона не было. Он остался дома — «мне нужно позаниматься, экзамены через месяц».

Я не поверила. Ни одному слову.

Он просто не хотел видеть меня. Или Лариса попросила его остаться.

«Или… или я сошла с ума и придумываю заговоры там, где их нет.»

После обеда мы поехали на виноградник. Яннис показывал мне лозу, рассказывал про сорта, давил виноград руками, чтобы я попробовала сок. Я пила из его ладони — сладкое, тёплое, пахнущее солнцем.

И всё равно думала о Платоне.

Где он? Чем сейчас занят? Смотрит на море? Лежит на своей кровати вспоминая обо мне?

Я отогнала последнюю мысль. Она была неправильной. И слишком горячей.

Вечером я ушла спать рано. Легла в темноте, не раздеваясь. Ждала его.

Шагов в коридоре не было.

В час ночи я устала ждать. Лежала с открытыми глазами — так бывает, когда тело выключается, а мозг продолжает бежать по кругу.

«Его образ. Его руки. Его запах.»

И незаметно заснула.

Проснулась я в пять утра. Всё так же одна. С сухими губами и болью в груди — физической, острой, как будто кто-то вогнал туда нож и провернул несколько раз.

И беспокойно заснула опять.

Как же я вымоталась за этот дурацкий отпуск. Я прилетела отдохнуть от Московской суеты, от одиночества, но Греция подарила мне терзания намного серьёзнее.

Утром я проснулась с решением.

— Ларис, — сказала я за завтраком, — давай съездим в Нафплио. Я хочу купить вам подарки. Очень хочется оставить для вас, что-то на память о себе.

Она обрадовалась. Схватила Янниса, сумки, ключи от машины. Платон сидел за столом, пил кофе, листал телефон.

— Ты с нами? — спросила я. Впервые за два дня посмотрела на него прямо.

Он поднял глаза.

«Наши глаза встретились. Меня ударило током. И я заметила, что его тоже.»

— Нет, — сказал он коротко и сухо. — Мне нужно позаниматься.

Я взяла чашку, допила кофе. Рука не дрожала. Я оказывается очень сильная женщина. Я всё это переживу.

Но под столом мои пальцы по-прежнему терзали несчастную скатерть.

Мы сели в машину. Лариса на переднее сиденье, я — сзади. Как их ребёнок. Как гостья. Как чужая, которую везут на экскурсию, потому что некуда деть.

Я смотрела в окно. Море убегало назад.

«Мы отдалялись. Друг от друга. И это было невыносимо.»

В городе я была никакой.

Лариса выбирала ткани — синюю, цвета индиго, и белую, как пена. Спрашивала моё мнение. Я говорила «красиво». Она просила быть конкретнее. Я пожимала плечами.

— Ты опять такая рассеянная, — заметила она.

— Устала. Дорога меня вымотала.

— Мы ехали всего сорок минут.

— Вот видишь. Целых сорок минут.

Она не стала спорить. Но я видела её взгляд — изучающий, тревожный. Она знала, что я вру.

Я купила себе два платья — синее и белое. Льняные, лёгкие, с открытыми спинами. Даже не померила. Просто отдала деньги и сунула в пакет.

— Для кого такие красивые? — спросила Лариса, когда выходили из магазина. И аккуратно взяла меня за локоть.

— Для себя.

— В Москве будешь такую красоту носить?

— В Москве тоже бывает лето.

Она хмыкнула.

Потом я увидела изумительный магазин.

Маленький. Старый. С истёртыми каменными ступенями и резной дверью. Антикварная лавка на узкой улочке, где пахло вековой пылью и воском.

— Зайди, — сказала Лариса, — а мы пока с мужем выпьем кофе.

Я вошла одна.

Тишина. Прохлада. Сотни вещей, которые пережили своих хозяев. Книги в кожаных переплётах, подсвечники с паутиной, старые карты в рамках.

— Ищу подарок, — сказала продавцу — старику с седой бородой и руками в чернильных пятнах. — Молодому человеку. Девятнадцать лет.

Он ничего не спросил. Просто повёл меня к полке.

Я перебирала книги. Толстые, тонкие, на греческом, на английском, на французском. Детективы, романы, стихи. И вдруг — одна.

Тёмно-синяя обложка. Потёртое золотое тиснение на корешке. Название — выцветшими буквами.

«Η θάλασσα μέσα μας».

— Что это значит? — спросила я.

— «Море внутри нас», — ответил продавец. — Книга о любви. О расставании. О том, что мы носим любимых в себе, даже когда они далеко.

Я