Горячий сын моей подруги - Рэй Харт

Мы не могли заснуть до рассвета.

Лежали на полотенце — я всё-таки расстелила его, потому что песок начал впиваться в спину. Он обнимал меня со спины, его дыхание грело затылок. Иногда он целовал меня в плечо — коротко, почти рассеянно. Как будто проверял, что я всё ещё здесь.

— Ты хочешь кофе? — спросил он, когда небо начало сереть.

— Хочу. Но боюсь, что твоя мама увидит нас вместе на рассвете. И будет задавать вопросы.

— А ты придумай что-нибудь. Я знаю, ты чертовски умная.

— Например?

— Скажи, что захотела встретить рассвет.

Я усмехнулась. Повернулась к нему лицом — придвинулась ближе, уткнулась носом в его шею.

— Ты становишься хитрым.

— Ты меня всему научила.

Мы вернулись в дом по очереди. Сначала я — тихо, как мышь, по лестнице, в свою комнату, в душ. Потом он — через десять минут, когда я уже включила воду и не услышала его возвращения.

Лариса проснулась в девять, чуть позднее чем обычно. Но утро началось как всегда — с кофе, с вопросами «как спалось», с планами на день.

— Сегодня поедем в Нафплио, — объявила она за завтраком. — Там крепость, старый город, очень вкусные морепродукты. Ты же не была там, Марин?

— Не была.

— Вот и отлично. Яннис повезёт нас. Платон, ты с нами?

Он сидел напротив меня — свежий, чистый, с мокрыми волосами. На нём была голубая рубашка — я такую раньше не видела. Он надел её для меня. Я это знала.

— Конечно, — сказал он. — Я покажу тёте Марине крепость.

«Тёте Марине».

Слово, которое раньше казалось ледяным компрессом, теперь звучало как «кодовый пароль». Как «никто ничего не знает. Играем дальше».

Я улыбнулась — вежливо, нейтрально.

— Было бы замечательно.

Под столом его нога снова нашла мою. Я погладила его в ответ — коротко, едва заметно.

В Нафплио он держался на расстоянии.

Помог мне выйти из машины — взял за локоть, вежливо, как джентльмен. Рассказывал про венецианскую архитектуру — смотрел на крепость, а не на меня. Лариса шла впереди с Яннисом, держалась за его руку, щебетала.

Мы нарочно отстали.

— Ты хорошо играешь, — сказала я тихо, когда между нами и родителями было уже метров двадцать.

— Я не играю. — Он взял меня за руку — на секунду, под прикрытием старой оливковой рощи. — Я просто жду нашей ночи.

— Платон, мы не можем каждую ночь.

— Почему не можем?

Кажется он искренне удивился.

— Потому что... — я запнулась. Потому что не могла придумать ни одной причины, которая остановила бы его.

— Потому что ты уедешь через пять дней? — закончил он за меня. — Значит, я хочу тебя каждую ночь. Пока ты здесь.

Он отпустил мою руку. Улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня задрожали коленки. И пошёл вперёд, догоняя родителей.

Я осталась стоять под оливой. Сердце колотилось. Низ живота ныл.

«Пять ночей.» Как ужасно мало.

Мы гуляли по набережной. Ели морепродукты в таверне, где пахло чесноком и тимьяном. Лариса пила вино, Яннис рассказывал анекдоты на русском. Платон сидел рядом со мной — локти почти касались моих рук.

— Вам идёт этот цвет, — сказал он, глядя на моё платье. Белое. Льняное. С открытой спиной.

— Спасибо.

И прошептал мне на ухо, пока родители отвлеклись на официанта:

— Я хочу поцеловать тебя там, где заканчивается вырез.

Я чуть не поперхнулась оливкой.

— Платон. — Шикнула я.

— Что «Платон»? Ты смущаешься. Мне это нравится.

Он отодвинулся. Так естественно. Взял вилку, продолжил есть.

Как ни в чём не бывало.

Лариса и Янис ничего не заметили.

Я захотела домой. В ту секунду, прямо там, за столом, под солнцем. Захотела, чтобы он снял с меня это белое платье. Прямо сейчас. На глазах у рыбаков и чаек.

Но я сидела. Улыбалась. Кивала и пыталась понять о чём идёт разговор.

«Взрослая женщина. Контролирую ситуацию. Да, конечно.»

Вечером, когда мы вернулись, я сказала, что устала и пойду спать рано. Лариса не возражала. Платон кивнул — едва заметно.

Я ждала его в своей комнате. Без света. Без белья. С открытым окном, в которое влетал запах моря.

В этот раз он не постучал. Он знал что я не закрыла дверь на замок. Что я жду его.

Тень скользнула в дверь — бесшумно, как призрак. Я почувствовала его, даже не услышав.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Как я могу, без тебя.

Он подошёл к кровати. Снял футболку одним движением — я услышала, как ткань упала на пол. Штаны следом. Лёг рядом — пружины кровати скрипнули, но тихо, почти не слышно.

— Сегодня я не буду тебя ни о чём спрашивать, — сказал он, поворачивая меня к себе. — Сегодня ты будешь делать, что я скажу.

— Платон...

— Я сказал, что уроки закончились. Запомни это.

Я замолчала. Потому что он был прав.

Он поцеловал меня — требовательно, жёстко. Его рука легла мне на горло — не душила, держала. Чувствовала мой пульс.

— Раздвинь ноги, — сказал он.

Я раздвинула.

Он вошёл. Без предисловий. Без «можно». Просто взял меня.

Я застонала — и не закрыла рот ладонью.

А Боги Греции? Пусть смотрят и слышат меня.

Я больше не хотела прятаться.

Четвёртая ночь стала последней, когда я могла притворяться, что это просто секс.

Я поняла это утром. Когда проснулась в его руках — он забыл уйти до рассвета. Мы проспали вместе целых два часа. Я открыла глаза — и увидела его лицо. Беззащитное. Спокойное. Такое родное.

— Ты любуешься мной? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет.

— Врушка.

Он улыбнулся совсем по-юному, притянул меня ближе, поцеловал в макушку.

— Иди, — сказала я. — Скоро проснутся родители.

— Знаю.

Но он не двинулся. Только крепче сжал меня в своих больших руках.

— Платон.

— Ещё минуту, Марин.

Мы пролежали так три. Потом он всё-таки встал, натянул штаны, поцеловал меня — долго, с языком, так, что у меня потемнело в глазах. И ушёл.

Я слышала, как скрипнула половица в коридоре. Как щёлкнула дверь его комнаты.

«Всё чисто. Никто не узнал.»

А я чувствовала себя одновременно самой несчастной и самой влюблённой в мире женщиной.

За завтраком Лариса смотрела на меня дольше обычного.

— Марин, — сказала она, наливая мне апельчиновый сок, — у тебя под глазами круги. Ты плохо спишь у нас?

— Жара, — ответила я. — И эта акклиматизация. Я кажется стала хуже её переносить.

— Ах, да. — Она кивнула. —