Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина
Музыка смолкла и легкий шум отвлек друзей — вперед выступил Лазарев, представляя своего преемника:
— «Контр-адмиралов у нас много, но легко ли избрать такого, который соединил в себе и познания морского дела и просвещение настоящего времени… которому без опасения можно в критических обстоятельствах доверить и честь флага, и честь нации?..» Владимир Алексеевич как раз таков!
В возгласах и рукоплесканиях ответ Корнилова потерялся.
Затем последовал ужин, накрытый в соседней зале, а за ним опять танцевали… молодежь почти до утра. Бал удался.
С отъездом бывшего командующего флот на некоторое время получил передышку. К осенним штормам вернулась из испытательного крейсирования третья эскадра, в составе которой ходил паро-фрегат «Богатырь». Его посредством были проведены испытания новых морских снарядов со взрывателем ударного действия. Об успехе этих испытаний Корнилову докладывал сам изобретатель и артиллерист генерал-лейтенант Лехнер. Константин также при этом присутствовал, слушал внимательно… живо радовался, глаза горели.
Флот жил, учился, совершенствовался…
Весной планировали совсем завершить постройку минного заводика и начать отсыпку мола. А еще ожидали приезда Глазырина с чертежами винтового фрегата. Теперь сухой док и строительство парового флота было исключительно заботой Константина. Существовала такая практика — принимать капитану новый корабль с момента его закладки на верфи. Первый винтовой фрегат и наблюдение его постройки с нуля Костя хотел поручить Сергею Загорянскому, выписав того к весне из Николаева и поторопив потом в звании. Практика на паровике у него уже была, пускай и только колесном.
Костя уже несколько раз садился писать к Таис…
Но все не строились фразы, все не получалось так, чтобы и откровенно, и гладко. Ведь было уже об этом — что будто бы она использует его, лоббируя интересы евреев. Тогда Таис ответила резко и непримиримо, была обижена. И сейчас что — опять лить из пустого в порожнее?
Комкал листы, сжигал потом в каминном огне — ну не ложилось на бумагу, как надо! Откладывал на потом… вскакивал среди ночи, когда приснится вдруг нужная фраза… утром опять комкал — все было не то!
А потом нагрянул вдруг князь Барятинский — Барятинский Саша, в которого долго была влюблена Олли. Стараясь не выказать потрясения от того, каким сейчас видит его, Константин устроил ему комнаты рядом с собой — те, которые занимал когда-то Максимилиан. Дождавшись, когда освежится с дороги, накормил у себя. Расспрашивал об эпидемии, о стычках с горцами, здоровье…
А когда в разговоре всплыл вдруг Баден, куда тот собрался на лечение, сразу обрадовался и решился…
Не делился их с Таис историей, но дал понять свой к ней интерес… просто живой, человеческий, попросив заехать и узнать — благополучна ли? В подробности вначале не вдавался, делал отстраненное лицо… и видимо перестарался с этим — слишком сильно хотелось говорить о ней. И вот эта возможность вдруг представилась, еще и Саша подстегивал его расспросами. И он говорил — о фрейлине сестры. Что дивно поет и талантлива безмерно… умна и легка в разговоре… исключительно хороша собой. Увлекся.
А Барятинский ответил вдруг резкой отповедью.
Не о святости церковного брака говорил, но о мужской ответственности. И опять же — не перед кем-то еще, а перед самой женщиной. Кратко воззвал к совести и ушел к себе спать. Вернее похромал, опираясь на трость.
Это и еще давняя симпатия к нему не дали ответить в свою очередь и в равной степени… да и что он мог? Похоже Барятинский всерьез считал себя братом Таис, а это уже несколько иное… Костя чувствовал себя необъяснимо виноватым. В чем — не смог бы ответить даже себе. Что любит, что сложности у них — разные и много их? Что неспособен устоять перед ней и с ума сходит, только увидев?
В итоге так и не решился передать с князем подарок для Таис. Те самые волшебные духи — зимние, с нотками хрустальной чистоты. Решил приурочить подарок к Рождеству. Как раз должна была вернуться в Вюртемберг Олли, а с ней и ее статс-дама.
Баташев со временем стал тенью молодого контр-адмирала. Ненавязчивой, изысканной и даже блистательной тенью, на фоне которой, однако же, тот не терялся. Дело в том, что его адъютант умел делать «служебное лицо».
Объяснить это, опять же, Константин затруднился бы, но так оно и было — на службе Баташев умел выглядеть просто инструментом. Всегда при писчих принадлежностях — с остро заточенными карандашами в аксельбантах и планшетом с листами бумаги, он готов был моментально записать распоряжение и сделать все для того, чтобы оно было выполнено. Постепенно взял на себя обязанность следить за гардеробом начальства и регулярностью употребления им пищи. Это все было удобно и, в принципе, будто бы даже нормально…
Но тут случайно выяснилось еще одно — адъютант каждый раз дегустировал его еду на предмет яда.
Однажды Костя был так голоден, что, влекомый запахами еды, не стал заказывать ее в нумер, но прямо от входной двери свернул в ресторанный зал гостевого дома.
— Никак нельзя… простите, но подобное нежелательно, Константин Николаевич…
Еще через минуты уже в своих комнатах Константин тихо орал на Баташева, едва сдерживая голос:
— Не смейте более заниматься этой… чушью! Вздор, нелепица, чепуха всё! Вы не имеете подобного права, Петр Денисович! Я не давал вам такого права!
— Я сам взял его, Ваше высочество и уступать никому не намерен, — тихо отвечал мужчина, — можете устранить меня с должности, но и тогда заниматься этим будут, но кто-то другой. А это уже зря — полностью доверяю я только себе.
— Уйдите, — тихо попросил Костя.
На глаза наворачивались слезы — от бессилия, от глупости всего происходящего. И что ему делать с этим вот… с такой глупой, нелепой преданностью? Зачем, почему, откуда вообще это все?!
Ближе к декабрю случилось еще кое-что...
В один из дней он собрался на Малахов холм. Взобравшись по