Алексей Грушевский - Игра в Тарот

— Но как возникает эта общая иллюзия, или сон? — зачарованно вымолвил Николай.

— В момент освобождения от материи сознанию даётся возможность, или присоединиться к одному из наших кластеров, или оно погибает, питая собой нашего врага. Борьба между нами и им и порождает, то, что Вы обычно называете смертью. Пока он существует, та часть мироздания, которую мы у него отвоевали, (верней отстроили на пепелище) не может быть до конца стабильна. Помните, я Вам говорил — материя это ограничения, наложенные на свободу сознания. Пока рядом с нами, существуют он, наш враг, мир созданный нами, не полон, а, значит, уязвим. Нам приходится идти с ним на компромисс, допуская смерть, как обрыв навеянных нами снов, и предоставлять ему возможность поглотить освобождённые от иллюзии сознания.

— А что будет, если он поглотит моё сознание?

— Как что? Вы же это уже ощутили. Холод, мрак, тьма, безнадёжность… А, главное, Вы перестанете существовать, как нечто уникальное. Забудете себя. И у Вас не будет право выбора, который предоставляем мы.

— Право выбора? Выбора чего?

— Формы существования. Право на выбор сна. Если Вы хотите сохранить своё уникальное сознание, то оно должно присоединиться к одному из наших кластеров…

— Загробного существования — с какой-то безнадёжной тоской продолжил фразу Николай.

— Да, обычно это так называется там, откуда Вы пришли — усмехнувшись, ответил незнакомец.

— Значит, я умер — похоже, только сейчас Николай до конца осознал это.

— Я называю это — пробудился — незнакомец улыбнулся в ответ. — Ведь в выборе тех иллюзий, которые Вы воспринимали как жизнь, Вы были не властны. А теперь у Вас будет выбор. Сохранить себя в том или ином сне, или перестать существовать. И поверьте, Я могу Вам предложить воистину чудесные варианты вашего нового существования.

— А, Вы Архангел Михаил с ключами от рая? А где же крылья и меч? — Николай пытался шутить, чтоб хоть как-то преодолеть чувство охватившей его безнадёжности.

— Нет, я Алхимик. Зовите меня — господин хозяин снов — очень серьёзно ответил незнакомец. — Но если Вам не терпится встретиться с этой иллюзией, то нет проблем, обеспечим — Алхимик развеселился.

— А всё же почему Вы так стараетесь?

— Но это же, теперь, после стольких объяснений, должно быть совершенно понятно. Чем больше сознаний остаётся у нас (заметьте в результате своего свободного выбора) тем слабее становиться потенциал взрыва. Контроль над совокупностью иллюзий, которые вы ощущали как — мир живых, происходит здесь, в пространстве, которое Вы, оттуда, называли — миром загробным. Лишь здесь, сознание, если ему повезёт, может окончательно спастись от безжалостной тирании Взрыва, оставшись собой, сохранив свою уникальность, влившись в один из наших кластеров, и тем, укрепить наш мир, ослабив власть тирана.

— И что для этого нужно сделать?

— Всего лишь найти и выбрать сон. Слиться с иллюзией. Той, что Вам будет ближе и понятней. Найти то, что будет Ваше.

— Итак, Вы готовы попробовать? — спросил алхимик, пристально взглянув в глаза Николаю.

— Попробовать… это как… — Николай медлил с ответом.

— Ну, это просто. Вы же уже немного знакомы с содержимым нашего храма. Вы же видели суккубов и инкубов?

— Это кто такие? — ответил Николай как-то испугано.

Его опять начинала пробивать нервная дрожь.

— Для того чтобы получить контроль над сном, надо выделить порождающие его элементы — инкуба и суккуба. Инкуб живёт в банке, суккуб в виде деревянной куклы. Носители, из которых мы их выделили, остаются вечно живыми, в нашем храме. Они только почти не двигаются. Но и зачем им это? Им и так хорошо. Не каждому же дано запечатлеть себя в чём-то идеальном — алхимик подошёл к скульптурной группе «Залеских козлов» и с улыбкой посмотрел на долговязого бородатого солиста шоу, усердно заламывающего, беззвучно вопящего, несчастного мальчика Диму.

— Но, банки, я… это получилось случайно. Я не хотел….- смущённо попытался оправдаться Николай.

— Да что Вы? Это было в уже прошедшем сне. Смотрите — усмехнулся Алхимик.

Николай увидел, как на спиральном серпантине, вдоль которого сидели, те, которых он раньше посчитал за восковые изваяния, пошло какое-то движение. Скоро он разглядел — это инкубы катили перед собой банки с суккубами. Каждый инкуб подкатывал банку к подножию своего истукана, ставил её вертикально и забирался на крышку.

— Должен Вам объяснить, что, присоединяясь к тому или иному сну здесь, вы укрепляете тех, кто остаётся там. Ведь Вы, так же как и они, будите находиться в одном кластере общей для вас всех иллюзии. Только Вы, здесь, можете остаться в ней навечно, а им, там, ещё предстоит смерть и окончательный выбор. Так что отсюда, из, так называемого, загробного мира, Вы можете продолжить свою борьбу, которую готовились начать там, в мире живых — в словах Алхимика сквозил не прикрытый сарказм.

Николай поёжился от этих слов. Следуя за Алхимиком вдоль ряда истуканов, банок с уродцами и буратин, Николай спросил:

— И что надо сделать, чтобы выбрать сон?

— Сон сам выберет Вас. Просто смотрите на банки, и если иллюзия будет Вам близка, Вы погрузитесь в неё.

— А смогу ли я выйти, если мне не понравиться?

— Конечно, ведь Вы же свободны. В отличие от тирании Взрыва, мы соблазняем, а не насилуем — Алхимик как-то двусмысленно улыбнулся, указав на оказавшегося перед ними Мить Митича:

— А ведь всё, когда-то, началось с него.

Николай глянул на невероятно распухшего, потерявшего казалось последние остатки человеческого облика, державного патриота. Его взгляд опустился вниз, проскользнул по бочке, с истёртым хозяйственным штампом на боку, быстро миновал деревянную куклу, и остановился на булькающим в банке уродце, удивительно похожим на гигантский пупырчатый огурец.

Огромные, фосфатные, какие-то все невероятно кривые огурцы вперемежку с напоминающими водоросли укропными стеблями киснущие в трёхлитровых банках — было единственное из еды оставшееся в пустом магазине. Всюду, куда бы не ложился взгляд, были видны лишь бесконечные ряды запылённых пузатых склянок, внутри которых, казалось, затаились какие-то совершенно чудовищные мутанты. Да, в продуктовом отделе, в отличие от винного, где только-только подошло время отпуска продукта, и потому слышался шум настоящей битвы, делать было нечего.

Вздохнув, Николай отвернулся от нагонявших депрессию и тоску уродливых банок и вышел из полутёмного помещения.

Был самый разгар весеннего дня, и самый разгар перестройки, апогей, за которым всегда неизбежно следует быстрый закат.