Алексей Грушевский - Игра в Тарот
Но все эти призрачные тени были не только не интересны. Соприкосновение с ними причиняло совершенно явственный дискомфорт. От кусков мёртвой материи шёл чудовищный холод, высасывающий из него энергию, подобно тому, как глыба льда гасит упавший на неё огонёк.
Так что в целом, мир, в котором он оказался, был бы совершенно не приспособлен для его обитания. Только сгусток тепла и света от трупа и тонкий слой тёплой, мягко мерцающей, пыли, покрывавший собой всё в квартире делал возможным его существование. Он понял, что этот слой, тёплым ковром устилавшим всё, что только можно — скопившиеся за долгие годы мельчайшие частички, осыпавшиеся с тела, в которое он был некогда заключён. Только от них и трупа шло согревающее его, недоступное для восприятия в материальном мире, свечение. От трупа — мощное, как от растопленной печки. От пыли же — едва заметное, но достаточное, чтобы он мог комфортно себя чувствовать вблизи неё.
Он попробовал выйти за приделы квартиры, и сразу же попал в такой безумный холод и тьму, что, ему показалось ещё мгновение, и он полностью будет заморожен и раздавлен разверзнувшимся вокруг него бездонным мраком.
В испуге он стремглав бросился обратно, прямиков в эпицентр тепла — своё бывшее тело. Согреваясь внутри него, он поражался настолько, же оно было прекрасно! Это был величественный храм, полный света, сверкающего мириадами огней на сводах замысловатых залов, путанных, многоярусных коридоров, туннелей и переходов, никогда не виданных им ранее фантастических конструкций…
Циркулируя внутри него, от макушки до кончиков пальцев на ногах, он открывал в нём всё больше и больше нового и прекрасного. А главное, как он видел, оно не оставалось неизменным. С ним явно происходили чудесные метаморфозы. Оно менялось! Что-то пухло, что-то сдувалось, что-то твердело, что-то размягчалось, сложные конструкции, составляющие это обиталище, бесконечно трансформировались в чудесных и непредсказуемых метаморфозах, и всё это сопровождалось настоящей феерией мерцающих вспышек.
Иногда он выходил наружу. Там было всё по-прежнему. Сделав круг другой, поблуждав без цели по тёплому ковру из пыли, или покачавшись на свисающих с потолка её мягких ошмётках, он уходил обратно в храм света и тепла, которым стал для него лежащий перед, всё ещё гудящим, компьютером труп.
Время в этом состоянии шло совершенно по-другому, так что, казалось, прошла уже целая вечность, когда он стал постепенно замечать, что трансформации его бывшего тела как-то замедлились. Оно стало застывать. Но самое неприятное было то, что, похоже, оно начало остывать и гаснуть. Это было неприятно, очень неприятно. Томимый страхом, и плохими предчувствиями, он выбрался из него наружу и потрясённо обнаружил, что свечение пыли устилавшей квартиру существенно померкло. Более того, резко похолодело. Еле светящейся, казалось, на глазах, стынущий слой трухи практически уже не согревал.
Ничего не оставалось, как вернуться обратно. Внутри коченеющего трупа ещё можно было существовать, но благостное настроение пропало.
— Что же будет дальше? Сколько он ещё сможет согревать меня? — мучился он, дрожа и предчувствуя, как над ним смыкается тьма и холод, чтобы наконец-то раздавить и поглотить его.
Ответа на этот вопрос не было, и он всё больше и больше впадая не то в какую-то спячку, не то ступор, бездумно и машинально перемещаясь внутри стынущего трупа, пытаясь пристроиться там, где было потеплее.
Однажды что-то вывело его из охватившего оцепенения, снова пробудив уже, было, окончательно оцепеневшее сознание Он увидел, как по квартире задвигались новые тени из мира материи. Их было несколько, и они бесцеремонно шастали, туда-сюда, совершая какие-то манипуляции с тенями предметов. Поднялась пыль. И тут же он увидел, как радужными вспышками засверкали её облака, рождая ток тепла. Видно, под верхним, погасшим и вымерзшим слоем, находились ещё тёплые частички. Он мигом вынырнул из уже еле греющего тела и бросился купаться в этих сверкающих облаках.
Давно он не испытывал такого наслаждения. Беда была только в том, что эти облака быстро гасли. Но вторгшиеся в его квартиру люди ковырялись во всё новых и новых местах, оставляя за собой тёплый шлейф света, и он ему ничего не оставалось, как следовать за ними.
Наконец люди сгрудились вокруг трупа. Кружась в облаке быстро гаснущих пылинок, он видел, как они затаскивают тело в какой-то мешок. Скоро они потащили длинный куль прочь из комнаты. Не долго думая, он стремглав бросился вслед за ними, стремясь успеть, достигнуть труп раньше, чем он будет вынесен из тёплой пыли родной квартиры.
Сидя в своём бывшем теле, которое куда то везли, он с ужасом понимал, что теперь весь его мир сосредоточен только в нём, так как вокруг больше нет спасительного слоя опавшей с него при жизни трухи, который немного расширял пригодное для его существования пространство. Что теперь между ним и небытиём только истлевающие ткани родного трупа.
Он со страхом понимал, что он теперь во власти неразумной, не ведающей что творит, слепой материи. Грубых, бесчувственных, ничего не понимающих людей, которые могут с ним сделать всё что угодно. Более того, ему стало очевидно, что эти невежи именно что хотят с ним сотворить нечто ужасное. Наконец тело вытащили и потащили к какому-то железному окошку. Когда окно открыли, он…
Нет слов, чтобы описать то состояния безнадёжности и ужаса, которые пронзили его. В окошке крематория, он узрел не бушующее пламя, а концентрированный, рвущейся к нему с безумной решимостью наконец-то с ним расправиться сгусток злобного мрака.
Он лихорадочно метался взад вперёд по родному трупу, даже иногда выскакивая из него на миг наружу, в стылую тьму, пытаясь докричаться, достучаться до глухих неразумных мужланов:
— Не надо! Не надо! Только не это. Оставьте меня в покое…
Но всё было тщётно.
По мере того как тело превращалось в пепел, он чувствовал только одно — как, неуклонно разрушаясь, быстро гаснет и холодеет единственный дающий ему возможность существовать источник тепла. Подобно тому, как сжимается светлое пятно от гаснущей свечи, мир который он мог воспринимать стремительно схлоповался в едва видимую точку, посреди густеющей тьмы. И вместе с исчезающим жизненным пространством, умирала его возможность мыслить и осознавать. Он замерзал, забывая и теряя себя, навсегда погружаясь в холод небытия.
Однако, когда эта казнь закончилась, он ещё не был убит окончательно, в каком-то еле живом, микроскопическом виде, почти бессознательно, он всё же ещё существовал, и его сознание, изредка, с разрывами, ещё кое-как спазматически пульсировало.