Алексей Грушевский - Игра в Тарот

Почему-то все от него шарахались, иногда крестясь.

Выбравшись из толпы, Саша сел в скверике отдышаться. Мысли в голову лезли нехорошие — А что если правда — с жидами поквитаются? За революцию, террор, коллективизацию, расказачивание… Да мало ли ещё за что?

Саша прижал к себе тонкую пачку газетёнок и подумал, что, пожалуй, в случае настоящего погрома, они вряд ли спасут. Надо было придумать какие-то более радикальные меры самозащиты.

— Надо самому в погромщики вступить! — осенило вдруг Сашу, как будто что-то лопнуло в голове, и он стал лихорадочно действовать.

Первым делом, он с невероятным трудом выменял у околоцерковного лотошника оставшиеся газеты на самый дешёвый, гнутый и ржавый нательный крестик. Недолго думая, надел его и направился в штаб самых грозных на тот момент погромщиков — к знаменитому, наводившему ужас на всю демократическую общественность, Мить Митичу.

В огромной штаб-квартире Мить Митича, как и полагается в логове погромщиков, народу было много — стояла целая очередь западных корреспондентов, желающих взять интервью у будущего русского тирана, обещающим выйти масштабом никак не меньшим чем Иван Грозный.

— Тебе чего? — грубо спросил Сашу одетый во всё чёрное, весь в железных крестах, адъютант.

— Не могу больше терпеть жидовского ига. Сил уже нету. Совсем. Хочу присоединиться. Готов на погром. Я православный, крест ношу… рука не дрогнет…кровь христьянских младенцев… как пепел Клааса… — Саша, впав в какое-то лихорадочное умопомрачение и трясясь от дикого страха, понёс какую-то совершенно нелепую околесицу, путая, наскоро заученные цитаты из «опричены» и домашнего задания по литературе.

Адъютант смерил его каким-то странным взглядом и коротко бросил:

— Подожди здесь.

Саша буквально упал без сил на чудом оказавшимся рядом свободный стул. Прислонившись головой в полуобморочном состоянии к косяку двери, он еле слышал разговор адъютанта с кем-то ещё в соседней комнате.

— Тут, это, ещё один пришёл, полоумный. Аж, трясётся от возбуждения.

— Так дай пендаля, пусть катится вон.

— Так он это, носатенький, чернявый. То, что надо. Из тех, что шеф любит.

— Ну, так пусть сидит. Зреет.

После чего раздался какой-то нехороший хохоток.

Наконец, ближе к ночи корреспонденты и другие посетители разошлись. Открылась дверь, и адъютант позвал Сашу:

— Эй, чудик, подь сюда.

Еле встав, на ватных ногах, Саша, с бешено колотящимся сердцем, вошёл в апартаменты. Там за столом уставленной водочными бутылками и пузатыми банками с огромными огурцами сидел сам Мить Митичь.

Адъютант подтолкнул, было совсем уж обмершего, Сашу, и он плюхнулся на диван прямо рядом с главным, тогда ещё советским, погромщиком.

— Ты православный? — Мить Митичь сверкнул на Сашу сумрачным взглядом из под нахмуренных бровей.

— Конечно, крещён.

— Надо проверить — есть ли крест?

Мить Митичь сноровисто залез обеими своими длиннющими клешнями под Сашину рубашку, и долго, сосредоточено сопя от усердия, его щупал, облапив всю Сашину грудь и спину, пока искал крест.

— А чё ето он такой старый, ржавый? — искренне удивился страшный погромщик.

— А это от моего прадеда, белого казака осталось. Выкопали из могилы, где он лежал жидовнёй расстрелянный. Единственная память осталась — у Саши даже слёзы выступили на глазах, от понимания — какую чудовищную чушь он несёт.

— Что я делаю! Да что же это я делаю! Ведь такая чушь, такая чушь. Сейчас же раскроют — пульсировало у Саши в голове с такой силой, что, казалось, ещё чуть-чуть и инсульт.

— Значит ты казак. Это хорошо. Ну, казак, выпей чарку — Мить Митичь поднес ему стакан.

— Я не пью — пролепетал Саша.

— Выпей, выпей, говорю тебе, выпей! Я тебя заставлю, салага, выпить, Дурашка, тебе потом хорошо будет… — ревел явно неадекватный Мить Митичь, размахивая бутылкой. — Выпей, выпей, салага. Тебе потом хорошо будет. Выпей. Если погром хочешь — то пей!

Грозно рычащий Мить Митич, надвинувшись всей своей громадой на щуплого мальчугана, обдал его волной своего резкого запаха. На Сашу накатилась липкая волна, в которой слилось и тончайшее амбре давно нестиранных носков, и обкаканных и обмоченных подштанников, и прогорклого давно не смываемого пота, и отрыжки, и водки, и тухлых шпрот, и ещё чего-то кислого, и ещё чего-то медицинского… и ещё, и ещё что-то… чего Саша, по молодости, ещё не мог идентифицировать.

Саша, погрузившись в эту беспросветную вонь, вдруг в охватившем его отчаянье, невероятно остро, всем своим существом, ясно и отчётливо понял — лучше погром, чем ЭТО. Он резко, с невиданной прытью дёрнулся, было, бежать, но в его спину и плечи упёрлись руки вовремя подоспевших адъютантов.

Его крепко схватили. Он вырывался, кричал: что он еврей, что он не крещённый, что он не хочет больше на погром…

— Дяденьки, простите, я больше не буду, а-а-а-а-а-а-аааааааааа!

Всё было тщетно. Это только раззадоривало злодеев. Погромщики отработанными приёмами заломили его, зафиксировали голову, потом зажали нос, и, наконец, вставили в, жадно ловящий воздух, рот горлышко бутылки.

В Сашу полилась, сжигая всё внутри, огненная вода. Он думал что задохнется, зашёлся в кашле, плевался и фыркал. Но свирепые черносотенцы лили и лили в него водку, пока, наконец, какая-то тёплая волна, разлившаяся по нему, не притупила боль и другие чувства, и он обмяк.

Тогда его отпустили. Теперь он сидел смирно, как в тумане глядя на Мить Митича. Вонь от него теперь была не столь ужасна. Это уже была даже и вонь уже, а так… запашок. Мить Митичь вылавливал из банки жуткого вида, явно мутагенные, огурцы, и сосредоточено их пожирал, по ходу поучая Сашу:

— Ну, ведь хорошо? Хорошо. Правильно пошло. Хочешь погром — надо. Без этого погром не пойдёт. Учись. Меня слушать надо. Вот ты у нас казак, а я знаешь кто? Не знаешь. Никто не знает. А вот они — Мить Митьчь показал огурцом наверх — знают. Там знают. Потому без меня никак. Я знаешь кто?

Мить Митьчь придвинулся к Саше, требовательно смотря прямо ему в глаза.

— Нет — пролепетал закосевший Саша.

Мить Миттчь замолчал. Выпил стакан водки. Закусил огурцом. Рыгнул, крякнул, и торжественно глядя на оробевшего Сашу, торжественно изрёк:

— Я прямой потомок и наследник Романовых. Тайна рождения. Императрица в страхе расправы скрывала факт поздней беременности. Был вынесен месье Жераром. Передан татарину Сабитову. Знали лишь святые старцы. Они сохранили тайну до срока. Сроки вышли, время пришло…

Мить Митьчь налил стакан и протянул Саше:

— За императора!