Л. ВОРОНКОВА - БЕСПОКОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК
– И что это я тут с тобой стою? Доить скоро.
– Значит, так и уйдешь?
– А как же?
– Ну, хоть подари мне что-нибудь на прощанье.
– А что ж я тебе подарю? Ветку калины?
– Да хоть ветку калины. Вот эту самую, что в руках держишь!
Ветка, вырвавшись из рук Катерины, прошумела листвой. Катерина, заглянув в его горячие яркие глаза, отвернулась.
– А что ж одну ветку? – засмеялась она. – Я тебе весь куст подарю – возьми, пожалуйста!
– Подожди… А ваш табор далеко?
– Недалеко, да не дорога… До свиданья!
Катерина махнула рукой и побежала обратно через пеструю лужайку, заросшую иван-да-марьей, прямо через лес к табору.
Сергей, задумчиво сузив глаза, проводил ее взглядом.
– Через недельку обратно пойду! – крикнул он, когда голубое платье уже мелькало среди дальних елочек, росших на поляне. – Встречай тогда!
– Ладно-о!..
Сергей снял с плеча гармонь и, негромко наигрывая, пошел по дороге.
«Откуда она взялась?.. Когда выросла?..»
А перед глазами, пока шел до села, мелькало голубое платье и золотисто-русыми струйками тяжело падала и текла и шевелилась растрепавшаяся коса. И, усмехаясь сам на себя, Сергей от времени до времени повторял:
«Да… Бывает!»
А вечером домашние удивлялись: что это Сергей калиновую ветку принес? Неужели лучше цветов в лесу не нашел?
ГРОЗА
Жаркий воздух дрожал над землей, небо сверкало без единого облачка, стала прежде времени жухнуть и созревать трава. Коров перегоняли с одного пастбища на другое, искали, где получше корма.
Катерина считала дни: вот еще один прошел, а вот и еще один…
Доярки замечали необычайное сияние в серых глазах Катерины.
– Расцвела девка, – любуясь Катериной, сказала как-то за обедом толстая Аграфена. – Словно бутон развернулась!
– Да будет тебе, тетка Аграфена! – отмахнулась Катерина. – Бутон какой-то!
– Даже знаю, с какого дня и расцвела-то, – хитро подмигнув, улыбнулась Прасковья Филипповна, которая только что отвозила в деревню обрат и сметану. – Знаю, знаю!..
– Да что ты знаешь, тетка Прасковья! – закричала Катерина. – Нечего тебе и знать-то! Вот пристали сегодня!
– Так ты же скажи, Прасковья Филипповна, что знаешь- то! – попросила Тоня. – В Николая Иваныча, что ли, она влюбилась?
– Да что там Николай Иваныч! Кто-то молодой с гармонью недавно мимо нашего табора проходил да с кем-то в лесочке повстречался!
Тоня поджала губы, острый подбородок ее приподнялся, и узкие глаза устремились на Катерину.
Катерина, вся красная, встала из-за стола:
– Да ну вас, поесть не дадут!..
– Ну ладно, – ласково сказала Прасковья Филипповна, – не будем больше. – И усадила Катерину за стол.
– Эко ты какая! – удивилась тетка Аграфена. – Уж и порадоваться на тебя нельзя.
– А что, бабы, – задумчиво произнесла тетка Таисья, – это хорошо!.. Вот живут, живут два человека в разных концах, а потом вдруг встретятся. Вот у них и праздник наступает, свой праздник, в календарях не писанный… Ах, бабы, хорошо!
– Не рано ли сосватали? – сухо, ни на кого не глядя, заметила Тоня. – Что-то он к празднику не очень спешит. Другой бы хоть на обратном пути да завернул!
«Он завернет!» – хотела сказать Катерина, но промолчала.
А про себя повторила еще много раз:
«Он завернет! Он завернет!»
Прошел еще день – синий, томительно жаркий. И еще день. И еще день… Наступил наконец и тот, которого ждала Катерина.
Утром Катерина достала белую кружевную косыночку, которую ни разу не надевала, примерила ее перед зеркальцем. Но тут же, оглянувшись, не видел ли кто, сдернула ее с головы и спрятала обратно в чемоданчик. Ей даже самой себя стало стыдно – наряжаться для парня! А если бы доярки это заметили? А если бы Тоня… А если б – что всего хуже-он сам заметил!..
Катерина гладко причесала волосы, туго заплела косу и пошла в кухоньку помочь Дроздихе.
Дроздиха чистила картошку и, по привычке, разговаривала сама с собой:
– Ну печет, ну печет! Еще утро, а уже от земли дым идет… Ну куда это годится?.. Конечно, для покоса хорошо. А перед покосом не мешало бы траву смочить, чтобы соку набралась. И картошке дождя надо – земля, как порох, рассыпается.
– Ты о чем тут, тетка Наталья? – спросила Катерина. – Давай-ка я картошку начищу, а ты печку растапливай.
– Дак о чем же? Вот жара, говорю, – ответила Дроздиха, передавая Катерине ножик, – земля запеклась, трава желтеет. Бывало в старину-то выйдут на поле с иконами, богу помолятся, глядишь – бог-то и пошлет дождичка!.
– Ну? – улыбнулась Катерина. – Значит, раньше никогда засухи не бывало? А я вот читала, что целые губернии с голоду вымирали от неурожая… а тоже с иконами в поля выходили. Что ж это, бог-то?
– А что – бог? Значит, молились плохо. Не дошло до него!
Катерина засмеялась:
– Глуховат стал к старости!
Дроздиха с укором поглядела на нее:
– Озорная ты девка, Катерина! И язык у тебя озорной тебе лишь бы озорство да насмешки!
– Ну, не буду! Ну, не буду! – улыбаясь, сказала Катерина. – Ну, давай еще про что-нибудь поговорим.
Но Дроздиха не могла сразу успокоиться.
– Вот и Марфе Тихоновне нагрубила, – продолжала она, – а зачем? Твое ли девичье дело старого человека учить? Теперь вот, может, и присватался бы к тебе Сережка, да как узнает про все твои выходки, дак разве возьмет? А хоть бы, может, и взял, дак разве Марфа Тихоновна позволит? Никогда! И к дому не подпустит. А все из-за чего? Из-за языка твоего. Что думаешь, то и говоришь. А нешто так можно, беспокойный ты человек!
– А я думаю, что по-другому нельзя, – тихо возразила Катерина. – Что думаешь, то и говорить надо.
– Ну и будешь век страдать от людей!
– Ну что ж, буду страдать. – И, поглядев в окно, будто отметая только что происшедший разговор, весело сказала: – Ой, тетка Наталья, жара! Страшно выйти!
– И тяжко… – добавила Дроздиха, снимая платок с головы. – В такие-то жары сильные грозы бывают. И руки ноют – страсть! Уж это обязательно перед грозой.
В полдень доярки не сразу нашли стадо. Николай Иваныч загнал коров в тенистую ложбину у самой реки; здесь не так пекло солнце и была свежее трава. Коровы не знали, куда деться от жары. Одни залезли в реку и стояли по колено в воде, другие, ломая ветки, забились в густые кусты орешника и калины. Доить было трудно: коровы беспрестанно хлестали себя хвостом, крутили головой, били себя ногами по брюху, стараясь отогнать слепней, которые тучей летали над ними.
Катерина с трудом подоила своих коров. Золотую невозможно было вызвать из реки. Она только мычала, тянула к Катерине морду, но из воды не шла. Пришлось подпаску Витьке лезть в реку и выгонять ее оттуда. Тёмно-бурая Малинка не могла ни минуты стоять спокойно – слепни мучили ее; темная шерсть Малинки нравилась им – тут они были не так заметны. Катерина, прежде чем сесть доить, долго хлопала Малинку по спине, по груди, по брюху – била слепней. А потом побежала на реку мыть руки – все ладони в крови. Но когда вернулась, слепни уже снова облепили Малинку, и она в отчаянии билась ногами и хлесталась хвостом…