Л. ВОРОНКОВА - БЕСПОКОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК

«Даже и не чувствуют, что доиться пора! Вот ведь какие! И моих шагов не слышат…»

Но огорченье ее тут же прошло. Рыжая корова Красотка подняла голову, увидела Катерину и сразу замычала, вытянув шею и запрокинув рога.

– Иду, иду! – заулыбалась Катерина. – Иду, моя красавица! – И полезла за корочкой в карман.

Пастух Николай Иванович, немолодой ясноглазый человек с русой бородой, разделенной надвое, стоял в сторонке, около стада, опершись на резной посошок.

Катерина весело поздоровалась с ним.

– Вот, Николай Иваныч, сколько раз смотрю на тебя – и всегда ты без кнута, – сказала она. – Ну; а если корова побежит, чем ты ее воротишь?

– Хорошему пастуху кнут не нужен, – ответил Николай Иваныч, – корове лишь пастбище дай. А куда же она с хорошего пастбища побежит? Никуда не побежит. Ну, конечно, есть пастухи, которым лень и пастбище найти и накормить скотину лень – соберет да кружит где-нибудь на выбитом толчке, – ну, тогда, конечно, корова побежит. Тогда, конечно, и длинный кнут нужен.

Рыжая Красотка между тем подошла к Катерине. Катерина погладила ее, дала корочку и села доить. И тут одна за другой Катеринины коровы, выбираясь из стада, начали подходить к ней. Медленно, как бы жалея расстаться с пастбищем и еще на ходу хватая траву, подошла белая Сметанка. Подошла важная черно-пестрая Краля и остановилась около Катерины, опустив рога – ждала, чтобы Катерина почесала ее за рогами, – и тихонько сопела и фыркала от нетерпения. Седая Нежка подошла и остановилась в трех шагах – ее очередь доиться была еще не скоро, и она кротко ждала, ласково и спокойно глядя на Катерину своими влажными нежными глазами. А маленькая бурая Малинка, оттиснув круглым брюхом важную Кралю, подошла к своей доярке и лизнула в ухо, потом в плечо… Катерина, смеясь, закричала:

– Да отойди ты, лизуха ты этакая! Отойди, говорят тебе!

Только Золотая поглядывала издали. Поднимет голову, посмотрит – нет, ещё занята Катерина, еще очередь далеко – и снова уткнется в траву. Что зря терять хорошее время!

– А ведь и правда – сторож Кузьма говорит, что у тебя коровы дрессированные! – сказал Николай Иваныч. – Ты гляди, какая картина!

– А как же? – отозвалась Катерина. – У меня с ними договор: я – не опаздывать, а они – молоко дочиста отдавать. Вот люди смеются, что я спешу, чтобы минута в минуту, а как-то опоздала на полчаса, так двух литров и не додали!..

Тем временем пришли и другие доярки и разошлись по стаду. Зазвенело молоко о стенки подойников. Прасковья Филипповна чистой цедилкой закрыла горло большого бидона, приготовила ведро с измерителем. Рабочий день начался.

Солнце уже поднялось, стало меньше и горячее. Укоротились тени, неслышно улетела роса с позеленевшей травы. А старая Дроздиха, которая увязалась с доярками в табор, уже растопила печку и развела на лужке перед домом медный самовар. Самовар этот жарко блестел на солнце и тихо струил в небо кудрявый синий дымок.

Хороши были ясные утра! Жарки и радостны полнотой жизни цветущие летние полдни. Задумчиво, тихо и лучезарно догорали вечера. В такие вечера Катерине казалось, что все живое, славно натрудившись за день, с чувством сладкой усталости и удовлетворения отходит на покой. И, увидев первую звезду, сама усталая и счастливая, Катерина повторяла давно полюбившиеся строчки:

– разумея не тьму смерти, но звездную синеву летнего вечера, несущего покой и отдых.

Незаметно наступил июль. Спокойная, несколько монотонная жизнь текла в таборе. В солнечные полдни доярки ходили на реку купаться. Потом спали, разомлев от жары.

В сумерки, после третьей дойки, часто затевали песни. Тоня пела тонким голосом и всегда стремилась всех перекричать. И тогда тетка Аграфена говорила:

– Ты кричи – не кричи, все равно Сережка Рублев отсюда не услышит.

– А услышит, так подумает, что поросенка режут, – определяла старая Наталья Дроздова.

Тоня обижалась:

– Ну и пусть одна ваша Катерина поет!

– Вот еще! – возражала Катерина. – Не буду я одна. Все вместе давайте.

И опять начинали петь все вместе, и опять Тоня кричала изо всех сил, и тонкий голос ее вонзался в вечернюю тишину.

«Как верещит! – ворчала про себя Дроздиха, хлопотавшая по хозяйству. – Ишь ты, старается! Не услышит Рублев, не услышит, – как хочешь голоси! А вот кабы Катерина спела, хоть бы и потихоньку, так он бы скорей услышал. А ей-богу, скорей бы услышал, чувствует мое сердце! Уж больно девка складна и поет складно».

В свободные часы, которых здесь было гораздо больше, чем дома, Катерина читала. Книги у нее были и под подушкой, и на подоконнике, и в молочной, где стоял сепаратор. Выпадет минутка – Катерина хватается за книгу. Книги все больше и больше брали Катерину в плен. И каждую прочитанную историю она применяла к себе. А как бы она поступила? А смогла б она так бороться с врагами, как Уля Громова? А хватило бы у нее мужества умереть так, как умерла Зоя?.. И надолго задумывалась, решая для себя эти вопросы.

Иногда какая-то горячая радость жизни охватывала Катерину. Все было хорошо, все радовало: подоить коров, пробежаться на реку, поболтать с доярками, с Натальей Дроздовой, с Николаем Иванычем, с кудрявым синеглазым Витькой. Все они как-то ближе и роднее стали здесь, в тишине таборной жизни. Катерина охотно толковала с Витькой насчет всяких его мальчишеских дел. Уж очень хороши у Витьки товарищи! Ему пришлось с дедом на пастбище идти, так эти товарищи то и дело прибегают навестить его, книги ему приносят из школьной библиотеки, а пока коровы на полднях отдыхают, они с ним на речку бегают купаться, а иногда и коров пасти помогают.

У Витьки – товарищи. А вот у Прасковьи Филипповны уж очень внук хорош! Еще только ходить начинает, а уж песни поет – просто как соловей! Наверно, такой песенник будет, каких еще и в округе не было.

– Может, еще в театре будет петь! – поддакивала Прасковье Филипповне Катерина. – А что ж? У нас это ничего особенного – пошлем учиться, да и всё!

И толстая Аграфена Ситкова здесь стала ближе, роднее. Может, потому, что привыкла дома заботиться о детях, о муже, о старой свекрови, она здесь так же тепло заботилась обо всех, а особенно о Витьке и Катерине. То выстирает Витьке рубашку, то набьет Катеринин матрац помягче. А то вздумает побаловать весь табор – напечет пирогов с земляникой или наделает вареников. И – сама румяная, круглолицая – смотрит и радуется, как едят ее стряпню, и все повторяет своим грубоватым голосом:

«Ешьте, ешьте, поправляйтесь! Человек должен толстым быть!..»