Л. ВОРОНКОВА - БЕСПОКОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК

«Ешьте, ешьте, поправляйтесь! Человек должен толстым быть!..»

Только здесь, как-то в сумерки, когда отдыхали доярки сидя на крылечке, разглядела Катерина, что у молчаливой стареющей тетки Таисьи глаза синие, с грустинкой и с какой-то неизменной думой, которая тихо светится из их синей глубины.

– Ты о чем задумалась, тетка Таисья? – спросила Катерина.

– А ни о чем, просто так… сижу, – ответила тетка Таисья, но тут же улыбнулась, и морщинки побежали вокруг ее красивых глаз.

– Небось, молодость вспомнила, – сказала Аграфена. – Что ей? Мужа нет, детей нет – только и вспоминай молодые годы да прежнюю любовь.

– Ну да, любовь! – оборвала Тоня. – На шестой десяток, а все будут любовь вспоминать!

Тетка Таисья промолчала, опустив глаза, и Катерина вдруг поняла, что эта бледная, тихая женщина все еще держит в своем сердце тоску о давно погибшем муже. Мужа убили на войне в четырнадцатом году, а прожила она с ним всего месяц. Но прошла жизнь, а тетка Таисья так ни на кого больше и не взглянула, так и донесла до седых волос свою верную любовь…

«Вот живет и живет себе тихонько, – думала Катерина, глядя на совсем примолкшую тетку Таисью, – кажется, совсем обыкновенный человек, а ведь такое сердце разве часто встречается?»

Только с Тоней Кукушкиной не ладилась у Катерины дружба. Тоня часто задирала ее. Впрочем, Катерина не сердилась. Она как-то не могла рассердиться – слушала, улыбалась да отмалчивалась. Слишком счастливой чувствовала она себя по сравнению с Тоней. Катерина любит свою работу.

А любить свою работу – разве это не величайшее счастье для человека? Но вот этого-то счастья и нет у Тони. Ну так что ж, ну пусть цепляется, если от этого ей полегче!..

В свободные дневные часы доярки ложились отдыхать. Но Катерина не ложилась – ей жалко было отдавать сну такое хорошее время. Она бежала в лес – то набрать ягод, то наломать веников. А из лесу не уйдешь скоро, когда красуются на полянках голубые цикории и цветущая таволга разливает медовые запахи над высокой лесной травой.

Так было и в тот жаркий день, когда она после второй дойки ушла в лес. Она пошла посмотреть, не появились ли в ельнике грибы. Кажется, уж пора бы… Но грибов не нашла. Значит, рано еще. Она медленно шла все дальше и дальше, глядела на облитые зноем елки и березы, слушала птиц, которые изредка подавали голоса где-то в вершинах. Прозрачно-желтые бубенчики вставали перед ней, словно маленькие круглые фонарики, высоко приподнятые над травой. Ярко и нарядно краснели цветы лесной дрёмы. На открытых полянках, ближе к тропке, грелись на жарком солнце розовые и белые кошачьи лапки, которые казались теплыми не от солнца, а сами по себе – встречались сырые ложбинки, голубые от густой россыпи незабудок. Катерина не рвала цветов – зачем? Разве мало того, чтобы ходить и глядеть на них и радоваться их нежной прелести?

Немножко усталая, разморенная жарой, Катерина вышла к лесной дороге. По обе стороны густо и пестро цвела иван-да-марья. Где-то она уже видела эту поляну? Ах да, во сне, приснившемся ей однажды в морозную ночь. Катерина шла в своем голубом платье по пестрой полянке, солнце золотило ее непокрытую голову с тяжелой растрепавшейся косой, шла счастливая, с румяным загаром на щеках, неизвестно чему улыбающаяся… И оттого, что сердце было полно радости, Катерина запела. Запела во весь голос, всей своей сильной грудью, не стесняясь, не сдерживаясь:

Катерина любила эту песню за то, что она была раздольная и протяжная, на большой голос, и Катерине нравилось, что можно разлиться и тянуть, тянуть и переливать этот вольный и немножко печальный напев.

Но вышла Катерина на дорогу, остановилась, и песня ее оборвалась. Прямо перед ней, на пеньке, сидел Сергей Рублев, младший сын старухи Рублевой, который работал в МТС.

Сергей был похож на Марфу Тихоновну: тот же орлиный профиль, тот же смелый и яркий взгляд, те же брови вразлет, придающие лицу открытое и гордое выражение. Только рот, крупный, энергичный и по-доброму улыбающийся, ничем не напоминал тонких, сухих губ матери.

Сергей, свертывая цыгарку, с усмешкой в блестящих глазах посматривал на Катерину, словно подсмеиваясь над ее смущением. Около него в траве стояла гармонь.

– Что ж замолчала? – спросил Сергей. – Ну и голосок у тебя! От самой МТС слышно.

– А ты чего тут сел? – спросила Катерина и, отвернувшись, нагнула широколистную ветку калины с шапкой кремовых цветов.

– Да слышу – ты идешь, вот и сел.

– И так и будешь сидеть?

– Нет, зачем же? Пойду.

– А куда пойдешь?

– Да вот куда ты, туда и я.

Катерина подняла глаза от цветка калины, который пристально разглядывала, и засмеялась:

– В табор пойдешь? Коров доить? Ну что ж, я тебя в подсменные доярки возьму. У меня коровы красивые, рогастые!

– А тут табор устроили? – удивился Сергей. – О, так это я заходить буду!

– А зачем гармонь несешь? – спросила Катерина.

– В отпуск иду на недельку. Перед уборочной. Вот и взял гармонь. А ты, значит, в таборе?

– В таборе.

– Брось, пойдем домой!

– Зачем?

– А так, мне веселее!

– Ах, вот что! Ну, раз тебе веселее, то как же не пойти? Бегом побегу!

– Смеешься все!

– А ты разве плачешь?

– Что-то говорят, ты с моей матерью шибко сражаешься? – спросил Сергей.

Катерина насторожилась.

– Да, – ответила она, без улыбки глядя ему прямо в глаза, – сражаюсь.

Сергей засмеялся:

– Ох, как вскинулась сразу! Уж кажется – сейчас и со мной в драку бросишься?

– А что ж? И с тобой. Если мешать будешь.

Сергей подошел к ней:

– Ну что ж, сражайся. Хоть ты с моей родной матерью воюешь, но надо признать: правда на твоей стороне. Ничего не скажешь.

Катерина не знала, шутит он или говорит серьезно. И неужели не сердится?..

Яркие золотисто-карие глаза Сергея глядели на нее мягко и ласково. И какая-то особая радость светилась в их теплой глубине, будто он только сейчас увидел и узнал Катерину и удивился: как это он до сих пор жил на свете и никогда не думал о ней?

Катерина почувствовала, что лицо и шея у нее заливаются румянцем, и, смутившись, покраснела еще больше и снова уткнулась в калиновый цветок. Потом вдруг поглядела на небо и сказала безразличным голосом:

– И что это я тут с тобой стою? Доить скоро.