Я стану лордом! - Иннокентий

Кольца в третьей миске стали крупнее. Раньше их надо было высматривать. Теперь их было видно сразу.

Они шли сюда. И были уже ближе, чем час назад.

— Крысы, — сказал кастелян.

Он стоял над миской, сложив руки на животе, и смотрел на воду так, будто вода была виновата. Кастеляна звали пан Хинек. Это был сухой седеющий человек с аккуратной бородкой и с привычкой говорить в сторону, мимо собеседника. За ним на ступенях подвала теснились остальные: двое стражников с фонарями, капеллан, красивый Збынек, зажавший нос надушенным платком, женщина в чёрном. И хозяин.

Хозяин молчал. Он присел на корточки у третьей миски — тяжело, со скрипом, отставив хромую ногу, — и смотрел на воду. По воде шли кольца. Мелкие, ровные. Одно, другое, третье.

— Крысы так не бегают, — сказал Шатилов. — Крысы бегают как попало. А тут одиннадцать в минуту. Как часы.

— Ты что, считал? — спросил Збынек сквозь платок.

— Считал.

— Всю ночь сидел в погребе и считал крыс?

— Кайла, — сказал Шатилов. — Не крыс.

Капеллан, толстый, круглолицый, в чёрной рясе, подошёл поближе и с интересом наклонился над миской. В руке у него был ножичек и деревянная чурочка, наполовину обструганная в птицу. Он, кажется, не выпускал её никогда.

— Удивительно, — сказал он ласково. — Откуда ты знаешь про миски, сын мой?

— В книжке читал.

— В какой же?

— Не помню. Головой приложился.

Капеллан улыбнулся, кивнул и снова принялся строгать. Стружка падала ему на рясу. Шатилову этот человек не понравился сразу, ещё до того, как он открыл рот, и он не мог понять почему. Может, из-за глаз. Глаза у капеллана улыбались вместе с ртом, но сначала они всё-таки смотрели.

Хозяин поднялся.

— Сколько им ещё?

— Не знаю, — сказал Шатилов. — Вчера вечером было тише. Утром громче. Они идут под стену. Дойдут, поставят крепь, обложат соломой со смолой и подожгут. Крепь прогорит, своды сядут, и северная стена сядет вместе с ними. — Он помолчал. — День. Может, два.

— И что ты предлагаешь? — Голос у хозяина был всё такой же ровный.

— Идти навстречу. Копать отсюда, вниз и туда. — Шатилов показал на северную стену подвала. — Прорваться к ним. Перебить. Обрушить их ход, пока они не обрушили наш.

— Под собственную стену копать? — Пан Хинек поднял брови и сказал это не Шатилову, а хозяину. — Пан Ольдржих, это безумие. Мы сами себе выроем то, что они не дороют.

— Отец, — Збынек опустил платок и рассмеялся, звонко, весело. — Ты это серьёзно слушаешь? Бастард будет учить нас войне? Вчера он кашу красть учился.

Женщина в чёрном не сказала ничего. Только ключи звякнули, когда она повернулась к хозяину.

Хозяин смотрел на Шатилова.

— Раз ты их услышал, — сказал он, — ты и копай.

* * *

Людей ему дали худших. Шатилов это понимал и не обижался: так делают везде. Лучших оставляют на стенах, а на сомнительное дело отдают тех, кого не жалко.

Вашек-бондарь, толстый, набожный, с топориком. Молчун Михал в одном башмаке — второй он, как выяснилось, потерял ещё при штурме и так и не нашёл. Тонда, который пришёл сам, без спросу, и которого никто не прогнал. Кузнец Ота — огромный, рыжебородый, с руками как лопаты и с таким перегаром, что даже в подвале, где пахло пивом, его было слышно за три шага. Трое беженцев из сожжённого Подзамчья: старик Йост, у которого тряслась голова, и отец с сыном, Кралы, оба долговязые, оба белобрысые. Рябой Франта, конюх. И мальчишка-гончар, лет четырнадцати, которого все звали Кубиком.

Кубик пел. Тихо, себе под нос, почти неслышно, всё время, пока работал. Шатилов сначала хотел запретить, потом понял, что тот не замечает, что поёт.

Десять человек, две кирки, три лопаты, кузнечный молот, ломы, вёдра и корзины. Свечи. Масляная лампа. Брёвна и доски для крепи, которые Вашек натаскал из разобранного сарая.

Шатилов собрал их в подвале и сел перед ними на бочку.

Учить их было бессмысленно. Объяснять — тоже. Он сделал то, что делал всегда: разбил на смены и поставил задачу так, чтобы её понял даже пьяный кузнец.

— Копаем отсюда. — Он ткнул палкой в угол, у самой северной стены. — Сначала вниз, потом вбок. Работают трое, час. Двое оттаскивают породу. Остальные спят. Через час меняемся. Кто устал раньше — говорит, а не падает. Каждые два шага — крепь. Вашек, на тебе крепь. Как в бочке клёпку ставишь — так и тут, только наоборот, чтоб давило на ребро. Понял?

Вашек подумал и кивнул.

— Свечу держим на полу, не на стене. Погасла сама — все наверх, бегом, не спрашивая. Значит, воздуха нет. — Он посмотрел на Оту. — Кто пьёт в подвале — того в нём и закопаю. Понял?

— Понял, — прогудел кузнец, ничуть не обидевшись. — А после подвала?

— После подвала — хоть залейся.

Кузнец расплылся в улыбке. Остальные засмеялись, и Шатилов понял, что с ними можно работать.

— И последнее. — Он поднял палец. — Тихо. Копаем тихо. Если мы их слышим — значит, и они нас могут. Пока они нас не слышат, мы живые. Когда услышат — начнётся.

* * *

Скала под Врановом с северной стороны была слоистая, серая, крошилась плитками. Кирка шла в неё плохо, зато лом — хорошо: поддеть, отломить пласт, отдать назад. Шатилов работал в первой смене, сам, и уже через полчаса понял, что ещё через полчаса умрёт.

Сила восемь держала кирку. А дышать было нечем. Выносливость пять — это, видимо, когда у тебя через двадцать минут работы сердце лезет в горло, перед глазами мелькают мушки, а ноги трясутся, как у старика Йоста голова. Он остановился, сел на корточки, привалился спиной к холодному камню.

[Состояние: перегрузка. Рекомендуется отдых.]

— Рекомендуется, — повторил он шёпотом. — Спасибо.

Тонда, который оттаскивал породу, посмотрел на него с подозрением.

— Ты с кем говоришь, Левый?

— С богом.

— И чего он?

— Отдыхать велит.

— Это он верно, — согласился Тонда и сел рядом.

Они копали весь день и всю ночь. Шатилов потерял счёт сменам, но не потерял счёт времени — оно шло само, в углу зрения, когда он про него думал. Ход шёл сначала круто вниз, по колено, по пояс, с головой, потом выровнялся и пополз вбок, под стену. Вашек ставил крепь, ворча и крестясь своим кругом с точкой. Кузнец Ота, которому запретили пить, работал зло и молча: один стоил троих. Кубик пел. Кралы таскали корзины. Михал молчал.

Каждые полчаса Шатилов останавливал работу. Все замирали. Он ложился на пол,