Я стану лордом! - Иннокентий

Шатилов посмотрел на штабеля.

[Мешков: 46.]

Он посмотрел ещё раз, медленно, пересчитал сам, по рядам, по стенке. Сорок шесть. Не восемьдесят. Даже если считать мешки с ячменём, всё равно не выходило.

Система молчала. Она сосчитала мешки — и всё. Ни про ложь, ни про ключника она ничего сказать не могла. Мыслей она не читала. Человек мог стоять перед ним и врать в глаза, а строчки показывали бы только то, что лежит на полу.

Это было третье.

— Чего застыл? — Ключник нетерпеливо постучал ногтем по книге. — Писать разучился, бастард? Рожь. Восемьдесят.

Шатилов открыл книгу. Нашёл чистую строку. Почерк у Вита был мелкий, ровный, с длинными хвостами у букв, и рука вывела его сама, без всякого его участия.

Рожь — 80 мешков.

Сорок шесть он записал в другом месте. В голове.

Он прикинул: триста ртов, считая беженцев. Если по полпайка — недели на три, может, на четыре. Если по целому — недели на две.

Если не жрать котёл каши за ночь, добавил он про себя.

* * *

Под вечер у ворот затрубил рог.

Все высыпали на стену. Шатилов тоже. Под стеной, на дороге, у самого края рва, стоял всадник на сером коне, в серебряно-красном, с белой тряпкой на древке. Рядом с ним — второй, с арбалетом. Арбалетчик поднял оружие, прицелился вверх, высоко, и выстрелил. Болт перелетел через стену и воткнулся в крышу конюшни. К болту было что-то привязано.

— Письмецо, — сказал Ржига. — Пошла почта.

Через четверть часа хозяин читал письмо вслух, стоя на ступенях донжона. Читать он, судя по всему, любил, и любил, чтобы слышали все: двор был полон.

— «Милостивому пану Ольдржиху, — читал он, растягивая слова, — и всем, кто ещё ест в замке Вранов».

Кто-то в толпе хмыкнул.

— «Сегодня у нас: карп в тёмном пиве. Оленья печень с можжевельником. Сливы в меду. — Хозяин сделал паузу. — Что сегодня у вас? Сдавайтесь — и садитесь за мой стол. Вилем».

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы двор понял.

Потом двор взорвался. Ругались все — стража, кметы, бабы, даже кухарка у дверей кухни. Ругались длинно, с выдумкой, со вкусом. Кто-то плюнул в сторону ворот. Кто-то прокричал, что именно граф может сделать со своими сливами и куда их положить.

А хозяин стоял на ступенях с письмом и смеялся. Это было то самое карканье — отрывистое, сухое, на весь двор.

— Слыхали? — крикнул он, отсмеявшись. — Сливы! Подавится он своими сливами, падаль! Ржига, скажи на кухне — сегодня к похлёбке по луковице. Гуляем!

Двор заржал.

Шатилов стоял у стены и не смеялся.

Он думал о сливах.

Не о графе, не о письме, не о том, что это — грамотная, умная, злая работа, которую в его время назвали бы психологическими операциями. Он думал о сливах в меду. Каши в нём было на двенадцать человек, а живот уже снова тянул — слабо, но настойчиво. Слив хотелось так, что сводило скулы.

Граф знает, что делает, подумал он. Голод — самое честное оружие в осаде. Он не штурмует. Он ждёт и пишет письма. А мы смеёмся.

Он посмотрел на лагерь, на бело-красный шатёр в центре. Из-за шатра поднимался дым — не от костра, от очага. Ровный, хозяйственный. Кухня.

[Расстояние: 410 м.]

Запомнил.

* * *

Каморку Вита ему показал Тонда.

Она была под лестницей, ведущей из нижнего двора в северную башню. Узкая щель между камнем и камнем, шага в два шириной. Окна не было. Соломенный тюфяк, сундучок, на сундучке огарок, на стене гвоздь, на гвозде — чернильный прибор. Под тюфяком — стопка листков, исписанных тем же мелким ровным почерком. Шатилов посмотрел на первый листок. Стихи. Про рыжие волосы и про солнце. Плохие.

Он положил их обратно.

Спать на спине он не мог. Лежал на животе, щекой на тюфяке, и слушал замок. Шаги наверху. Ветер в башне. Где-то ругались двое, вполголоса, из-за одеяла. Шея ныла, спина горела, в животе снова начинало сосать.

И пол.

Сначала он решил, что ему кажется. Потом — что это стучит его собственное сердце. Он положил ладонь на камень рядом с тюфяком и замер.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Тук.

Слабое, едва заметное, оно шло не из воздуха, а из камня. Ладонь его ловила, а уши — нет. Ровно, терпеливо, без сбоев.

[Вибрация.]

[Периодичность: 11 ударов в минуту.]

[Источник: ниже уровня пола. Направление: север.]

Шатилов сел. Спину рвануло, он стиснул зубы и подождал, пока отпустит.

Одиннадцать ударов в минуту. Не сердце — у этого тела сердце било под восемьдесят. Не вода. Вода не бьёт с такой ровностью, вода капает как попало. Так бьют, когда работают. Когда кто-то стоит в тесноте, в темноте, и бьёт кайлом в камень — раз, отдышаться, раз, отдышаться, раз.

Он видел такое однажды, давно, в учебном фильме про войну, которую сам не застал. Солдаты в окопе ставили на землю котелок с водой и смотрели на воду.

Каморка была рядом с подвалом северной башни. В подвале держали пиво, это он понял по запаху ещё днём. Шатилов взял огарок, зажёг его от фонаря на лестнице и спустился.

Подвал был сырой, со сводом, длинный, тянулся вдоль северной стены. Бочки у стен. Мышь шарахнулась от света. Пол — голая скала, кое-где выровненная.

Он вернулся на кухню. Кухарка спала, но спала теперь чутко, поверх котла, обняв его. Шатилов не стал её будить. На полке у двери стояли глиняные миски, стопкой. Он взял шесть.

В подвале он поставил их на пол — в ряд, вдоль северной стены, шагов через пять одну от другой. Налил в каждую воды из ведра, до краёв, ровно. Поставил огарок рядом с крайней. И сел на корточки, не обращая внимания на спину.

Вода в мисках стояла чёрная, гладкая, неподвижная. В ней отражалось пламя свечи.

Он ждал.

Потом в третьей миске, той, что стояла посередине, вода вздрогнула. Маленьким, тонким кольцом, от центра к краю. Огонёк свечи в ней качнулся.

Вздрогнула снова.

Снова.

Он стал считать, глядя на неё. Одиннадцать в минуту. Как наверху. Только наверху это было еле-еле, а здесь кольца шли ясные, отчётливые. В четвёртой миске — тоже, но слабее. Во второй — совсем чуть-чуть. В первой и шестой — ничего.

Значит, третья. Значит, здесь. Под северной стеной, прямо под этим местом.

Он посидел так до тех пор, пока огарок не начал коптить.