Я стану лордом! - Иннокентий
Хруст. Рёв. Здоровенная точка на карте качнулась и рухнула. Кайло зазвенело по камню. Шатилов прыгнул сверху, нашёл ножом шею. Мужик был силён, страшно силён, и долго не умирал. Шатилов держал его, пока тот не перестал дёргаться.
[Противник уничтожен. Опыт: +55.]
Где-то впереди, в темноте чужого хода, гулко ухнул молот и кто-то закричал по-чужому и смолк. Ота. Кузнец, похоже, решил, что его ничего не касается и что раз в темноте кто-то шевелится, то по нему надо бить. Оставшиеся точки рванули назад, в глубину, прочь. Две. Потом одна — вторая отстала, споткнулась, и её догнали.
Дальше по ходу, где-то далеко, затопали сапоги. Много сапог. И голоса. И в самой глубине, за поворотом, на стенах заплясал свет: оттуда шли с огнём.
[Уровень 3.]
[Доступно очков: 2.]
— Потом, — сказал Шатилов.
* * *
— Огня! — крикнул он. — Тонда, фонарь!
Тонда сопел где-то рядом и ругался. Чиркнул кресалом. Раз, два. Фитиль их фонаря занялся, и при свете Шатилов увидел, что их осталось восемь. Михал сидел на полу и держался за плечо, между пальцами текло. Вашек стоял с топориком, белый, с открытым ртом, но целый. Ота, весь в чужой крови, улыбался во весь рот. Кралы, отец и сын, жались у пролома. Йост трясся.
Кубика не было.
— Кубик! — Шатилов вскинул фонарь.
— Ле-евый! — отозвалось из темноты. Далеко. Из чужого хода, из глубины, оттуда, куда убежали сапёры. Голос был тонкий, перепуганный. — Левый, где вы? Я не вижу! Я не туда…
В темноте он побежал не в ту сторону. Поверил крику «кто шевелится — тот чужой», испугался, что его зарежут свои, и побежал прочь от своих.
Свет за поворотом стал ярче. Голоса громче. Шатилов прикинул: шагов тридцать, сорок. Человек десять, с факелами. С факелами — в ход, где каждая стойка обмазана смолой.
Они подожгут, понял он. Им больше нечего делать. Пролом найден, внезапности нет, их сапёры перебиты — им остаётся одно: поджечь всё, что успели поставить, и пусть рушится, что рухнет. А что успели поставить — это ход до самого фундамента. Под стеной.
— Кубик! — заорал он. — На голос! Беги на голос! Бегом!
— Я не вижу!
— Пой! — вдруг крикнул Шатилов. — Пой, дурак, и беги! Я тебя по голосу найду!
И Кубик запел.
Тоненько, срываясь, задыхаясь от страха и бега, — какую-то деревенскую песенку, про гусей. Песня шла из темноты, приближалась, и Шатилов слышал её, и видел точку на карте — одну, свою, — и за ней, совсем недалеко, другие точки и свет. Они бежали быстрее Кубика. Мальчишка спотыкался. Песня сбивалась.
Шатилов поднял фонарь и посмотрел на крепь чужого хода. На стойки. Одну за другой.
Он не искал. Он смотрел — и Система показывала сама.
[Анализ. Несущая стойка. Нагрузка: критическая. Трещина.]
Третья стойка от пролома. Толстая, сосновая, под самой тяжёлой перекладиной, и в ней — продольная трещина, свежая, белая. Сапёры ставили её наспех. Если её выбить, свод сядет — не весь, но здесь, в этом месте, между проломом и глубиной.
Между ними и Кубиком.
Песня была близко. Шагов двадцать. Свет за ней — шагов тридцать пять. Факелы уже были видны, рыжие, дымные, и в их свете — силуэты.
— Ота, — сказал Шатилов. — Крюк.
У стены лежала кошка сапёров — железный крюк на верёвке. Кузнец подал. Шатилов зацепил крюк за перекладину над треснувшей стойкой, отдал конец верёвки Оте и Вашеку.
— Как скажу — тяните. Со всей дури. И сразу назад, в наш ход.
— Левый, — сказал Вашек. Голос у него дрожал. — Левый, там Кубик.
— Знаю.
Пятнадцать шагов. Песня про гусей срывалась на крик. Свет — двадцать. Факел впереди, в чьей-то руке, наклонился к стойке — к той, что дальше, у самого света. Солома на ней вспыхнула сразу, с жадным треском, и по ходу потянуло дымом.
Дальше всё было очень просто. Огонь шёл к ним по стойкам быстрее, чем бежал мальчишка. Если сейчас не обрушить — через минуту полыхнёт всё, от поворота до стены. Если обрушить — Кубик останется там.
Он командовал людьми двадцать лет и делал такой выбор не в первый раз. Легче не становилось ни разу.
— Тяни, — сказал он.
Ота и Вашек дёрнули.
Стойка вылетела с треском. Перекладина пошла вниз, и за ней пошёл свод — медленно, со скрипом, с шорохом осыпающихся плиток, а потом сразу, обвалом. Пыль ударила в лицо. Фонарь мигнул.
Песня оборвалась.
Не на крике. Просто перестала.
* * *
Когда пыль осела, на месте третьей стойки была стена. Сплошная, из обломков, до потолка. Из-за неё не доносилось ничего — ни огня, ни голосов, ни песни. Только тоненько, едва слышно, сыпалась сверху каменная крошка.
[Целей: 0.]
Шатилов стоял и смотрел на завал. Потом посмотрел на свод над собой — свой, над проломом. Свод держался. Вашекова крепь, сбитая клином, наоборот, держала.
— Назад, — сказал он. — Все в наш ход. Вашек, две стойки в пролом, крест-накрест. Чтоб не поехало.
Никто не пошевелился.
Они смотрели на него. Все семеро. Вашек — с открытым ртом. Ота — уже без улыбки. Михал, держась за плечо. Тонда, с ножом, грязный, с белыми полосами слёз на чёрных от пыли щеках. Кралы. Йост.
— Назад, — повторил Шатилов.
И тогда младший Крал, белобрысый, долговязый, лет шестнадцати, вдруг бросил корзину и кинулся к завалу. Упал на колени. Начал разгребать обломки руками — быстро, бестолково, обдирая пальцы.
— Он живой! — кричал он. — Он там живой, я слышал, он дышит! Кубик! Кубик!
Сверху посыпалось сильнее. Плитки, песок. Обломок с кулак ударил парня по плечу. Завал под его руками поехал, медленно, нехорошо, и вместе с ним дрогнула перекладина над головой.
— Отставить!
Шатилов не думал, на каком языке это крикнул. Слово вырвалось само, тем голосом, каким он когда-то останавливал на плацу целую роту, — не криком даже, а ударом.
Младший Крал замер. С поднятыми руками, с обломком в пальцах. Замерли все.
В тишине было слышно, как по своду сыплется песок. Потом перестал.
— Встал, — сказал Шатилов, уже тише. — Отошёл. Он не дышит. Ты слышишь, как сыплется. Ещё раз копнёшь — ляжешь рядом. Назад.
Парень встал. Отошёл, пятясь, не сводя глаз с завала. Отец взял его за плечо и повёл.
Шатилов повернулся к выходу — и увидел свет.
На верху их хода, там, где он выходил в подвал, стоял человек со свечой. Свеча освещала его снизу — бороду, тяжёлое лицо, седые брови. Хозяин. Шатилов не знал, давно ли он там стоит. Наверное,