Я стану лордом! - Иннокентий

Шатилов поднял крышку.

Каша. Ячменная, густая, ещё тёплая, с вытопленными шкварками. Запах ударил в лицо, и у него свело живот так, что он чуть не застонал вслух.

На стене у очага кто-то нацарапал углём двенадцать палочек. Утренняя стража. Каша была на двенадцать человек.

Он взял половник.

Первые несколько ложек он ещё что-то думал. Думал, что это кража. Что за кражу еды в осаду, в любой осаде, в любые времена, полагается одно и то же. Что двенадцать человек утром пойдут на стену без каши, и кто-нибудь из них не дотянет рогачом лестницу, потому что сил не хватит, и полетит вниз. Он считал их. Ложка — один. Ложка — второй. Считал и ел.

Потом думать перестал.

Он ел половником, потом руками, потом опять половником, наклонив котёл к себе. Тело принимало всё, без остатка, и требовало ещё. Живот, который вечером был впалым, натянулся, как барабан, и всё равно принимал. Шкварки хрустели. Он не чувствовал вкуса, только жар и сытость, которая шла не в желудок, а куда-то в кости, в руки, в плечи — туда, где вчера выли коловороты.

[Долг перестройки погашен.]

[Состояние: удовлетворительное.]

Он стоял над пустым котлом, весь в каше, и тяжело дышал. Котёл был выскоблен до дна.

Два очка, подумал он. Два очка, вбитые ускоренно, — это вот столько. Котёл на двенадцать ртов. Обычные, наверное, обходятся дешевле. Но вряд ли намного. Он запомнил. Это было важнее всего, что он узнал за ночь.

— Ах ты ж…

Толстая кухарка сидела на лавке и смотрела на него круглыми глазами. Потом на котёл. Потом снова на него.

— Ах ты ж падаль заморенная, — сказала она почти ласково, ещё не веря. И тут же заорала так, что с потолка посыпалась сажа: — Вор! Кашу! Стражину кашу сожрал! Во-о-ор!

* * *

Зал был большой, тёмный и прокопчённый. Под потолком висели знамёна — жёлтые, с чёрной птицей, крылья врозь. Ворон, понял Шатилов. Вранов. Замок назывался Вранов, это он уже услышал от стражи, пока его тащили через двор, держа за локти так, что хрустели суставы.

Его поставили на колени перед помостом. Колени встали сами, привычно. Вит, судя по всему, много времени провёл на коленях.

За высоким столом сидел хозяин. Ольдржих. Он был без брони, в простой суконной куртке, и колол орехи. Рядом с ним на столе стояла миска со скорлупой, полная доверху.

Слева от него сидела женщина.

Худая, прямая, вся в чёрном, с бледным неподвижным лицом и тонкими губами, сжатыми в нитку. На поясе у неё висела связка ключей — большая, на кольце, и когда она поворачивалась, ключи звякали. Не просто звякали — звенели, долго, на разные голоса. Шатилов насчитал их машинально, ещё не зная зачем.

[Ключей: 31.]

Женщина посмотрела на него один раз. Взгляд прошёл по нему, как по пустому месту, и ушёл.

Справа от хозяина, развалившись в кресле, сидел молодой мужчина. Красивый — так красив бывает только тот, кто об этом знает. Светлые кудри, ровный нос, ленты на рукавах, синие и белые, а от него через весь зал тянуло цветочной водой. Он улыбался. Смотрел на Шатилова и улыбался.

У Шатилова заныли пальцы левой руки. Сами, все разом, тупо и глубоко, как ноют к дождю старые переломы. Он посмотрел на руку. Пальцы были как пальцы, только на двух суставы чуть толще, чем надо, и мизинец не до конца разгибался. Он раньше не заметил.

— Кашу на двенадцать человек, — сказал красивый, и голос у него был весёлый, бархатный. — Отец, я хочу понять одно. Куда в него влезло? В этого дохляка?

— Збынек, — сказала женщина с ключами. Не повышая голоса. Красивый пожал плечами и замолчал.

Перед помостом, сбоку, стоял тощий человек в длинном кафтане, с пером за ухом и с бляхой на груди. Ключник, понял Шатилов, хотя никто так его не назвал. Слишком уж он стоял по-хозяйски у чужого добра.

— По осадному уставу, пан Ольдржих, — сказал ключник тонким голосом, — за хлеб — петля. Так было при вашем батюшке и при деде. Иначе завтра растащат всё.

— Закон есть закон, — сказала женщина с ключами.

Хозяин расколол орех. Выковырял ядрышко. Посмотрел на Шатилова.

— Ну?

Шатилов молчал. Потом сказал то, что сказал бы у себя в части, стоя перед командиром полка:

— Виноват. Был голоден.

— Все голодны, — улыбнулся красивый Збынек.

— Да, — согласился Шатилов.

Хозяин сунул ядрышко в рот и жевал. Долго, основательно, как ночью на стене.

— Повесить, — сказал он.

Ключник кивнул с таким видом, будто ему вернули долг. Стражник за спиной Шатилова положил ему руку на плечо.

Шатилов не стал ни просить, ни кричать. Он знал таких командиров. С ними работало только одно — польза, выложенная на стол без соплей.

— Повесите, — сказал он, — станет на одного меньше человека, который видел, как они лезут через нужник.

В зале стало тихо. Даже ключи не звякнули.

Хозяин перестал жевать.

Он смотрел на Шатилова долго. Светлыми водянистыми глазами, в которых ничего не было — ни злости, ни интереса. Так смотрят на дорогу перед переправой. На лёд перед тем, как вести по нему обоз.

— Десять плетей, — сказал он наконец. — Ржига.

— Отец, — начал Збынек.

— Десять, — сказал хозяин и бросил скорлупу в миску.

* * *

Столб стоял во дворе, у колодца, старый, тёмный, с вытертыми до блеска железными кольцами. Шатилова привязали к нему лицом, руки над головой. Рубаху задрали на голову. Утро было холодное, и мокрый ветер сразу полез по голой спине.

Собрались все. Шатилов не видел, но слышал: шарканье, перешёптывание, детский голос, кто-то жевал. Осада — скучная вещь, и порка развлекала.

Ржига встал сзади. Шатилов слышал, как он расправляет плеть.

— Терпи, Левый, — сказал Ржига негромко. — Не ори. Орать — хуже.

— Не буду.

Первый удар лёг поперёк лопаток, и Шатилов узнал, что такое плеть. Он думал, что знает боль. Он ошибался. Это было не больно — это было горячо и громко, так громко, что во рту появился вкус меди.

[Состояние: повреждение кожных покровов.]

— Сам вижу, — прошипел он сквозь зубы.

— Чего? — не понял Ржига.

— Бей.

Второй. Третий. Он считал. Счёт держал его, как держат перила на лестнице в темноте. Четвёртый лёг ниже, на поясницу, и тело попыталось вывернуться, но верёвка не пустила. Пятый. Шестой. Он чувствовал, что Ржига бьёт не в полную руку — понимал это по тому, как свистела плеть, чуть-чуть