Рассвет новой эры - Роман Смирнов

у которого есть цена, как у итальянца или венгра. Что угрозы на него не действуют: бомбу он применил первым, по Стамбулу, и дал понять, что рука у него не дрогнет. Что деньгами его союзников не перекупить, это уже проверено на венгре. Что договор о разделе мира он будет соблюдать, пока ему это выгодно. Армию он распускает быстрее, чем думают в Вашингтоне. Сколько у него зарядов, посольство не знает и подозревает, что незнание это он устраивает нарочно.

— А теперь вот это, — сказал госсекретарь и перевернул лист. — Кеннан пишет, что всё перечисленное меньше беспокоит его, чем другое. Русский отменил карточки раньше всех в Европе. Строит дома из готовых плит, быстро, целыми улицами. Тянет свет в деревни. Сам ездит по заводам без оцепления, встаёт в магазине в общую очередь и раздаёт детям конфеты, и об этом пишут газеты по всей Европе. Кеннан оговаривается, что в подвалах у этого человека много такого, о чём газеты не пишут. Но про подвалы в Европе никто не спрашивает, а про карточки знают все.

Он снял очки.

— Кеннан предлагает сдерживать его долго. Годами, десятилетиями. Не уступать ни на одном рубеже. До войны не доводить. И строить свою жизнь так, чтобы её было видно не хуже. — Он помолчал. — Про бомбардировщики, Джим, там нет ни слова.

— Там нет ни слова и про то, чем мы будем отвечать, если он ударит, — сказал Форрестол.

— Сколько вам нужно? — спросил президент.

Форрестол ответил не сразу. Сначала сказал, что ему нужно: дальние бомбардировщики, базы на острове, откуда до Москвы ближе, чем с Аляски, свои ракеты, потому что у русского весь Пенемюнде, а у нас горстка немцев, вывезенных из Франции. И разведка, одна, вместо трёх, которые друг другу ничего не показывают.

Потом назвал сумму. Кто-то из генералов переменил позу, и кресло под ним скрипнуло.

Президент четыре года, ещё сенатором, просидел в комиссии, которая ловила военных на приписках, и с тех пор, когда военные называли сумму, первым делом думал, сколько в ней лишнего.

— И сколько тут сверху, Джим? — спросил он.

— Нисколько, господин президент.

— Так все говорят. Конгресс хочет резать, а вы просите вдвое против того, что он режет.

— И это только начало, господин президент.

— А дальше?

— Дальше смотря что будет делать он.

Президент помолчал и посмотрел на Даллеса.

— Остров, — сказал он. — Вы там были. Для этого годится?

— Аэродромы есть, — сказал Даллес. — Полосы хорошие. Ремонтной базы для тяжёлых машин нет, заводы, которые могли бы её дать, мы закрыли. Верфи тоже. Всё придётся возить из-за океана или открывать заново.

— Откроем, — сказал Форрестол.

— Откроем, — сказал Даллес ровно. — Выйдет дороже, чем если бы не закрывали.

Форрестол посмотрел на него, но промолчал.

— Генри, — сказал президент, не оборачиваясь к двери. — Вас я позвал, чтоб вы сказали то, что думаете. Говорите.

Уоллес поднялся со стула, подошёл к столу, но садиться не стал, а оперся руками о спинку свободного кресла.

— Я думаю, джентльмены, что каждый из вас вычитал у Кеннана то, что хотел, — сказал он добродушно. — Джим вычитал бомбардировщики. Генералы вычитали базы. А Кеннан пишет про дома и про карточки. Так давайте строить дома. В Детройте, в Питтсбурге, где заводы стоят полупустые. На острове давайте, раз уж он наш. Вернём им их верфи, чёрт возьми, пусть строят, пусть работают.

— Это не отвечает на вопрос о бомбах, Генри, — сказал госсекретарь.

— А на него никто здесь не ответит. Ответить может один человек, в Москве. Поедем и спросим. Предложим встречу, в Стокгольме, в Женеве, где он захочет. Когда делили мир, он согласился быть нам соперником, но не врагом. Он этого не отменял. Отменять собираемся мы.

— Он не поедет, — сказал Форрестол. — В прошлый раз к нему ехали мы. Господин президент летал в Москву сам и подписывал у них во дворце. Теперь опять мы?

— А если и мы, что с того?

— А то, что он посидит, помолчит, как Молотов с Хаскеллом, и мы уедем ни с чем, а потеряем полгода. Он всегда первый, Генри. Всякий раз. Мы всякий раз потом.

Президент поднял глаза на Форрестола, и тот замолчал. Слово «первый» президент не любил, и все в зале это знали.

Москву он помнил хорошо. Длинный белый зал с золотыми досками на стенах, где были выбиты имена полков, стол посредине, и русский, невысокий, седой, в простом кителе, который говорил мало, негромко и всё время смотрел ему в лицо. Подписывали долго, с переводчиками, по каждой странице. В конце русский сказал через переводчика: полмира вам, полмира нам. И что быть им отныне соперниками, но не врагами. Президент тогда подумал, что это хорошо сказано.

Уоллес постоял ещё, посмотрел на президента, ничего от него не дождался и вернулся на свой стул у двери.

— Мистер Даллес, — сказал президент. — Вы молчите.

Даллес вынул трубку изо рта и некоторое время смотрел на неё.

— Осенью вы велели мне собирать свой круг, господин президент, — сказал он. — Я его собираю. Держится он на деньгах, я вам и тогда это говорил. Кто держится на деньгах, уходит к тому, кто даст больше, или к тому, у кого жизнь лучше. Я был на острове. Коммунистов там никто не любит. Москву слушают, потому что по нашему радио им рассказывают, как хорошо живут в Бостоне, а по московскому, как в Туле семьи из бараков въезжают в новые дома. И держит их пока одно: русский для них страшнее нас.

— То есть страх.

— Да. Пока русский страшен, остров с нами, француз с нами, итальянец думает. Если окажется, что он просто строит дома и стоит в очереди за конфетами, круг рассыплется лет за пять. — Даллес сунул трубку обратно в рот и говорил дальше сквозь зубы. — Я бы хотел и дома, и бомбардировщики. Но на дома Конгресс денег не даст.

Адмирал кашлянул и стал листать свою папку.

Президент посидел молча, потом поднялся первым.

— Спасибо, джентльмены.

Сенатор из Мичигана приехал в седьмом часу, без записи. Так он приезжал всегда, когда хотел говорить без протокола, и дежурные давно его не останавливали, только звонили наверх.

Он был большой, грузный, лысеющий, с низким голосом, от которого в сенате замолкала галерея. До войны он голосовал против всего, что шло за океан: против займов, против ленд-лиза, против флота в Атлантике. После Стамбула он встал в сенате и сказал, что был неправ, и речь его напечатали