Рассвет новой эры - Роман Смирнов

За соседним столиком сидели трое пожилых мужчин в тёмных бушлатах со споротыми нашивками. Пили медленно, по глотку, растягивая пинту на вечер.

— На Тилбери пароход пришёл, — сказал один, широкий, лысый, с синим якорем на тыльной стороне ладони. — С мукой. Американской. Завтра, говорят, будут брать на разгрузку, человек сорок.

— С шести? — спросил второй, худой, с запавшими щеками.

— С шести у ворот. Кто раньше встанет.

— Встанем, — сказал худой. — Я прошлый раз к шести пришёл, а там уже сотня.

Помолчали.

— Шурин письмо прислал, — сказал лысый. — Которого с Клайда отправили. Помните, я говорил? На Гебриды его отправили, овец пасти, на Льюис. Дали дом, дали участок, дали двести голов. Пишет, живут ничего. Сыты. Жена довольна, у неё там куры. А только, пишет, ночью спать не может. Сорок лет, говорит, спал под молотки, у нас же на Клайде в три смены клепали, всю ночь грохот. А там тихо. Ветер один. Вот он лежит и слушает, как тихо, и не спит.

— А сколько ему платят? — спросил третий, до того молчавший.

Лысый сказал сколько.

Третий подумал, пошевелил губами, считая.

— Это больше, чем на разгрузке, — сказал он. — Если каждый день брать, а не как у нас.

— Больше, — согласился лысый. — Он и не жалуется. Он про тишину пишет.

Третий ничего не ответил, допил своё и пошёл к стойке. Вернулся он с новостью, что «Арсенал» в субботу опять проиграл, и дальше они говорили про «Арсенал».

Даллес допил пиво и вернулся в отель пешком. В номере горел камин, горничная растопила его, пока его не было. Даллес снова сел над сводками контрразведки, теперь медленно, с карандашом, и выписал из них в записную книжку несколько цифр. Сколько в портовых городах конфисковано коротковолновых приёмников за квартал, сколько за предыдущий, сколько за позапрошлый. Изъятие шло по оккупационному положению, оставшемуся от немцев: немцы запретили короткие волны, а американцы, въехав, положение не отменили, просто не дошли руки. Во втором квартале приёмников отобрали сорок один. В третьем — сто семьдесят. В четвёртом, неполном, пока сто двенадцать, и до конца квартала оставалось три недели.

Даллес посмотрел на цифры, подчеркнул последнюю и лёг спать.

В Брэдфорд его повезли в четверг, на машине, с Прескоттом и двумя офицерами охраны, и ехали почти весь день.

Шерстемойня стояла в долине, у реки, старая, из почерневшего от копоти кирпича, с высокой квадратной трубой и с надписью по фасаду, выложенной белым кирпичом, названием фирмы и годом основания, прошлого века. Внутри было жарко и сыро, как в бане, пахло горячей водой, щёлоком и сырой шерстью. Мойка шла в длинных чанах, где шерсть ворошили деревянными граблями на длинных ручках, и пар стоял под потолком, и с потолка капало.

В сортировочной было суше и светлее. Сортировщики стояли у длинных столов с сетчатыми столешницами, под фонарями в потолке, человек тридцать, в фартуках, и работали молча. Брали из мешка руно, целиком, как оно было снято с овцы, встряхивали, раскладывали на сетке, и в несколько движений разрывали руками на части: плечи отдельно, бока отдельно, спину, хвост, брюхо. И бросали в разные корзины, стоявшие вокруг стола, не глядя, куда бросают, и не промахиваясь.

— По тонкости разбирают, — объяснил управляющий. — На ощупь. Двадцать сортов, если по-настоящему. Этому учатся лет пять. Хороший сортировщик с закрытыми глазами скажет, с какого склона овца.

Управляющий был англичанин, седой, сухой, в жилете и в нарукавниках, с часами на цепочке. Показывал всё сам, подробно, без суеты, и отвечал на вопросы раньше, чем Даллес успевал их договорить. Показал сушилку, прессы, где шерсть сбивали в тюки, склад, где тюки лежали штабелями до потолка, обтянутые мешковиной, с синими трафаретными надписями: «BOSTON» и номер партии.

— А это что? — спросил Даллес.

В дальнем углу склада, за тюками, стояли под брезентом какие-то машины, длинные, в два человеческих роста, и из-под брезента, там, где он не доставал до пола, видны были чугунные станины и валы, блестящие от масла.

— Чесальные, — сказал управляющий. — Наши, прежние. Гребнечесальные, если точно. Шли под камвольную пряжу. Здесь, при фабрике, была прядильня, на весь этот склад, и ткацкая за ней. Нам велели законсервировать, мы законсервировали.

— И что с ними делают?

— Смазываем раз в месяц. Проворачиваем вручную, чтоб не прикипели.

— Зачем, если законсервировали?

Управляющий пожал плечами и посмотрел на машины.

— На всякий случай, сэр.

Прескотт, стоявший рядом, сказал, что машины внесены в перечень оборудования, подлежащего вывозу, по тому же решению, что и верфи, и что до весны их вывезут, как только придёт тоннаж. Сказал это не управляющему, а Даллесу, вполголоса, объясняя. Управляющий промолчал, только подошёл к машине и поправил брезент, который съехал с одного угла.

На выходе, пока Прескотт говорил с офицером охраны о дороге обратно, Даллес задержался с управляющим.

— Скажите, — спросил он, — сколько у вас сортировщик получает в неделю? Хороший, из тех, что с закрытыми глазами.

Управляющий сказал.

— А пальто из этой шерсти? Если пойти в Брэдфорде в магазин и купить. Обыкновенное, мужское, из хорошего сукна.

Управляющий помолчал.

— Американское? — спросил он. — Других у нас нет, сэр. Своего сукна мы не ткём.

— Американское.

Управляющий назвал цену. Даллес посчитал в уме. Выходило пять недель.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, сэр, — сказал управляющий и пошёл обратно в цех.

В машине Прескотт, которому Даллес пересказал разговор, сказал, что это нормальная пропорция, что и в Лоуренсе хорошее пальто стоит не одну неделю, и не две, и что никто там не жалуется.

— В Лоуренсе, — сказал Даллес, — рабочий может пойти и купить пальто. Пусть за три недели, пусть за пять. А здесь вы ему шерсть на свитер дать не можете. Даже по талонам.

— Талоны снимем, когда выйдем на полный объём, — сказал Прескотт. — Года через два. Я на это рассчитываю.

— Снимите одну вещь раньше, — сказал Даллес. — Шерсть. К Рождеству. Пусть лавки получат какой-то объём, хоть небольшой, и продают без талонов. По фунту, по два в руки.

Прескотт удивился.

— Это сорвёт поставки по контрактам, мистер Даллес. Интендантство и так ждёт. Там подписано до марта.

— Немного сорвёт.

За окном машины по склонам уже в сумерках белели овцы. Прескотт долго смотрел на них.

— Мне нужно распоряжение, — сказал он. — Письменное. Без распоряжения я контракт нарушить не могу, меня Конгресс съест.

— Я попрошу президента, — сказал Даллес. — Будет.

Докладную президенту Даллес писал в самолёте, от руки, на коленях,