Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Баранина идёт мороженой, в трюмах, в Нью-Йорк. На холмы Шотландии, Уэльса и Камберленда, пустовавшие чуть не сто лет, переселяют семьи с закрытых заводов.

— А уголь? — спросил Даллес.

— Уголь идёт хорошо. — Прескотт перевернул лист. — Шахты Уэльса и Йоркшира работают в полную силу, мы туда поставили новое оборудование, врубовые машины, транспортёры. Уголь уходит в Нью-Йорк и во Францию, по контрактам. Французам без него никак, у них свой весь выбили. Острову остаётся по нормам.

— По каким нормам?

— По разумным, мистер Даллес. Они привыкли, у них и при немцах так было, и в войну. — Прескотт закрыл папку. — Безработных с первой зимы стало вдвое меньше. В первую зиму, знаете, у каждой биржи стояли очереди на квартал.

— Верфи? — спросил Даллес.

— Закрыты. Клайд, Тайн, Барроу, Белфаст, все. Оставили ремонтные доки в Плимуте и Розайте, для нашего флота.

— Все? Совсем все?

— Там была клёпка, мистер Даллес. Ручная, прошлого века. — Прескотт развёл руками. — На верфях Кайзера в Ричмонде в войну спускали сварной транспорт за шесть недель. Мы считали, у меня был человек из Морской комиссии, он всё посчитал. Держать эти верфи значило бы платить за то, чтобы они строили хуже, дольше и дороже. Никакой логики. — Он отвернулся к окну и добавил тем же ровным тоном, без всякого нажима: — И потом, мистер Даллес, сто лет с этих стапелей сходили корабли, которые решали, кто и где в мире будет торговать. Мой дед возил сукно в Калькутту. Наше, из Лоуренса. И платил за это их пошлину, их страховку, их фрахт, потому что другого пути не было. Весь мир платил. Хватит.

Даллес ничего не сказал. Он думал примерно так же и не видел, о чём тут спорить.

— Сталь? — спросил он.

— По квоте. На внутренние нужды, строительство, ремонт, рельсы. Лишней стали нам не надо, своей хватает, Питтсбург работает в полсилы, там и так жалуются.

— Брэдфорд, вы говорите, моет шерсть. А ткут где?

— В Новой Англии.

— Почему не в Брэдфорде? Мастера там есть, я знаю. Станки, наверное, тоже.

Прескотт посмотрел на него, чуть наклонив голову.

— Потому что тогда встанет Массачусетс, — сказал он. — И Род-Айленд, и Мэн. Мы это обсуждали в Вашингтоне, мистер Даллес, в прошлом году, в марте, в Белом доме. Там было решение. Я его выполняю.

Даллес кивнул. Решение он помнил. Он на том совещании сидел, в третьем ряду, у стены, и тогда не возражал.

— Как англичане? — спросил он.

— Спокойно. — Прескотт откинулся в кресле. — Беспорядков не было ни одного, за два года ни одного. Правительство сотрудничает полностью, подписывает всё, что мы приносим, иногда со вздохами, но подписывает. Премьер у нас понимающий человек, реалист, из деловых. Он понимает, что другого пути нет. — Прескотт открыл другую папку, потоньше. — Есть, конечно, сводки контрразведки. Отдельные настроения. В портовых городах, в основном, среди бывших флотских и бывших заводских. Ворчат. Слушают Москву, она теперь передаёт по-английски, по вечерам, на коротких волнах. Мы с этим работаем. Организованного характера нет.

— Вы сами по городу ходите? Пешком?

— Мне не рекомендуют, мистер Даллес. — Прескотт улыбнулся, извиняясь. — Служба безопасности против. Я выезжаю на объекты, мне всё показывают, я со всеми говорю. С управляющими, с фермерами, с мэрами.

Даллес попросил сводки контрразведки с собой, в отель, за последние три квартала. Прескотт сказал, что их принесут к вечеру, и вызвал адъютанта.

Сводки принесли в шесть, в запечатанном конверте. Даллес прочёл их за час, у камина, с трубкой, отложил на столик и вышел из отеля один, боковым ходом, через кухню, в старом плаще, в котором ездил по Европе ещё до войны.

Он шёл на восток, к Сити, сперва по Оксфорд-стрит, потом переулками. Дождь поутих, только моросило. Фонари горели через один, а в переулках и вовсе через два, и между ними стояла мокрая темнота, в которой блестела мостовая. Разрушений было меньше, чем он ждал: ракетные воронки военных лет давно засыпали, пустыри на месте разбитых домов огородили дощатыми заборами, и на заборах висели объявления, отклеившиеся по углам. Даллес прочёл одно: Шерстяное управление набирало стригалей на сезон, в Шотландию, с жильём и питанием. Витрины светились слабо, в них лежало немногое, но лежало аккуратно, с ценниками, выписанными от руки.

Людей на улицах было много, шли с работы. Шли быстро, под зонтами или без, подняв воротники, и почти не разговаривали.

У угольной лавки на углу Флит-стрит стояла очередь, человек двадцать, в основном женщины, с мешками, с вёдрами, со старыми детскими колясками, в которых возили уголь. Лавка была закрыта, в окне горел свет, и за стеклом было видно, как лавочник что-то считает на счётах. Даллес встал у стены под навесом соседнего подъезда, как будто пережидал дождь, и закурил.

Молодая женщина в вязаном берете, стоявшая к нему ближе всех, вязала. Вязала прямо тут, в очереди, быстро, не глядя на спицы, из серой пряжи в узелках, и клубок держала в кармане пальто. Соседка, пожилая, в мужской кепке, долго смотрела на её работу и наконец спросила:

— Откуда пряжа-то? В лавке ведь нет.

— Мужнин свитер распустила, — сказала молодая, не переставая вязать. — Старый, ещё довоенный, он в нём на флоте служил. Локти протёрлись, а так шерсть хорошая. Вот, дочке на кофту. Она из своей выросла.

— А талоны?

— Талоны есть. Шерсти нет. С октября нет, говорят, в январе будет.

— В январе, — сказала пожилая. — В январе и в прошлом году было. — Она помолчала, поправила кепку. — У меня брат в Уэльсе овец держит. Под Брекноном. Триста голов у него, представь себе, триста. Так ему свою же шерсть и то не дают. Всё сдаёт, до последнего клочка, у них там человек приезжает с весами. Он мне в прошлом месяце писал: сижу, говорит, на трёхстах овцах, а носки штопаю.

— Тише, мама, — сказал кто-то сзади, мужской голос.

— Чего тише, — сказала пожилая, но сказала уже тише и больше ничего не добавила.

Молодая засмеялась, коротко, и продолжала вязать.

Дверь лавки открылась, лавочник вышел на крыльцо с фонарём и сказал, что сегодня по полцентнера и что на всех не хватит, пусть последние пятеро не стоят. Последние пятеро не ушли. Очередь сдвинулась, и Даллес пошёл дальше.

В пабе на Ладгейт-хилл, под вывеской с облупленным гербом, было тесно, тепло и накурено до синевы. Пахло пивом, мокрой шерстью и дешёвым табаком. Даллес взял у стойки пинту горького и сел в