Рассвет новой эры - Роман Смирнов
Писал долго, медленно, как писал всегда, перечитывая каждую фразу. Написал про поголовье и про уголь, про безработицу, упавшую вдвое, про то, что правительство в Даунинг-стрит сотрудничает полностью. Написал, что комиссариат работает эффективно и что Прескотт своё дело знает. Всё это была правда, и Даллес писал её без труда.
Написал про приёмники. Добавил, что положение о коротких волнах немецкое и что его стоило бы отменить, а не применять.
Написал про чесальные машины под брезентом, которые смазывают раз в месяц на всякий случай. Перечитал и вычеркнул, потому что президент не поймёт, зачем ему, президенту, знать про смазку в Брэдфорде. Посидел, глядя в иллюминатор на серые облака под крылом, и вписал снова, одной строкой, в конце, после подписи, как постскриптум.
Дописал, что рекомендует пересмотреть решение о вывозе текстильного оборудования из Брэдфорда. Подумал, что решение принимали при нём, в марте, и что сенатор от Массачусетса за него голосовал, и что сенатор этот в следующем году переизбирается. Оставил.
Потом отложил ручку и вспомнил переговоры о займе, ещё в войну, в Вашингтоне, в министерстве финансов. Англичане тогда уже были в долгах по уши, Средиземное море потеряли, немцы уже стояли в Кенте, а они сидели за столом так, будто одалживают они, а не у них. Их лорд, пожилой, с усталым умным лицом, три недели подряд объяснял американцам, как устроен мир, как устроены деньги и почему фунт стерлингов не может стоить меньше, чем стоил. Американцы слушали, записывали и в конце концов дали меньше, чем просили, и на худших условиях. Лорд тогда уехал домой больным и через год умер.
Сейчас их премьер в Даунинг-стрит ничего не объяснял. Подписывал.
Внизу, в разрывах облаков, шли холмы, зелёные даже в декабре, изрезанные тёмными нитками каменных изгородей, и по ним белели точки, много точек, на каждом склоне.
В понедельник перед Рождеством жена Эшворта вернулась из Кендала поздно, последним автобусом, и принесла в бумажном пакете, перевязанном бечёвкой, два фунта серой шерсти.
— Без талонов давали, — сказала она с порога, ещё не сняв платка. — По два фунта в руки. В кооперативной лавке на Хай-стрит. Очередь стояла до почты, я три часа простояла. Миссис Тэйлор из Сотуэйта тоже была, и дочка Паркинсона.
— С чего вдруг? — спросил Эшворт.
— Сказали, к Рождеству. Приказ пришёл, говорят, из Лондона. Лавочник сам не знал, откуда. Вывесил в субботу объявление, а в понедельник с утра привезли.
Эшворт взял пакет, развязал бечёвку, развернул бумагу, пощупал. Шерсть была мытая, чёсаная, мягкая, в мотках, и внутри лежала бумажка с синим штампом брэдфордской фабрики и номером партии.
— Наша, может быть, — сказал он. — С этих склонов.
— Может быть, — сказала жена и забрала пакет. — Теперь довяжу ему свитер к празднику. А ту, из сундука, отложу. Мало ли.
Вечером внук сидел на полу у радиолы и крутил ручку, медленно, прижав ухо к материи на динамике, и зелёный глазок то расширялся, то сужался. Жена вязала у лампы, быстро, и новый клубок катался у её ног. Эшворт сидел у огня и чинил уздечку, продёргивая шило сквозь ремень. Радиола трещала, играла джаз, какой-то оркестр с трубой, потом снова трещала, потом заговорила женским голосом по-французски.
Потом внук нашёл что-то и остановился. Сквозь треск пробился мужской голос, ровный, говоривший по-английски, но не совсем так, как говорят здесь.
— Выключи, — сказал Эшворт, не поднимая головы от уздечки.
Внук посмотрел на него, помедлил и выключил.
Глава 33
Три… Или сорок?
— Три, — сказал генерал от авиации. — Или сорок.
— Три или сорок, — повторил президент.
— Так точно, господин президент. Физики в Оук-Ридже считают по урану и говорят, что у него хватит от силы на три. Штаб считает по тому, как он себя держит, и получается до сорока.
В Кабинетном зале батареи топили во всю силу, и кто-то из помощников с утра приоткрыл окно, отчего по ногам тянуло холодом с лужайки. Президент сидел в середине длинного стола, спиной к камину, положив на стол сцепленные руки. Справа сидел госсекретарь Хэлл, седой, сухой, с тонкими губами и больной спиной, которую он держал так, словно в неё вставили доску. Напротив министр флота Форрестол, маленький, жилистый, со сломанным ещё в студенческом боксе носом, и рядом с ним двое генералов и адмирал. Даллес сидел в стороне, у окна, в кресле, с нераскуренной трубкой. У двери, на стуле для стенографистки, которую сегодня не позвали, устроился министр торговли Уоллес, тучный, в мятом пиджаке, с растрёпанными седыми волосами. Президент позвал его сам, хотя звать министра торговли на такое совещание было незачем, и все это понимали.
— Разница, генерал, — сказал президент, — примерно как между человеком, у которого в кармане доллар, и человеком, у которого в кармане закладная на ранчо.
— Так точно.
— А почему сорок?
Генерал помялся и посмотрел на Форрестола. Тот не пришёл ему на помощь.
— Потому что он ведёт себя так, будто у него сорок, господин президент. Не торгуется. Распускает армию. Ракету показал на весь свет. Человек, у которого два заряда, по нашему разумению, армию распускать не стал бы.
— Или стал бы, — сказал Даллес от окна. — Если хотел, чтоб мы так и подумали.
Форрестол повернулся к нему всем корпусом.
— Мистер Даллес, так можно доказать что угодно.
— Можно, — согласился Даллес. — Я и не доказываю. Я говорю, что Кеннан пишет то же самое. И что Хаскелл осенью прямо подбросил Молотову на приёме: один, много два заряда. Молотов не стал ни спорить, ни соглашаться, только посоветовал ему считать в своём кармане. Сорок зарядов прятать нет смысла, ими пугают. Прячут обычно, когда мало.
— Обычно, — сказал Форрестол. — Если он не блефует, мы узнаем об этом, когда над Чикаго встанет гриб. Я на «обычно» ставить страну не буду.
Госсекретарь постучал пальцем по папке, лежавшей перед ним.
— Раз уж мы о Кеннане, — сказал он. — Давайте вспомним, что он пишет на самом деле. Мне кажется, каждый прочёл своё.
Телеграмма пришла позавчера ночью, и президент прочёл её тогда же, у себя наверху. Написал её Кеннан, советник, замещавший посла, который уехал домой лечить печень. Президент видел его однажды на приёме: худой, высокий, с длинным нервным лицом, говорил тихо и долго, и собеседники отходили от него, не дослушав. Телеграмма вышла такой длинной, что в шифровальном отделе, говорили, ругались до утра.
Госсекретарь надел очки и стал читать выборочно, иногда пересказывая своими словами то, что шло между отмеченными местами.
Кеннан писал, что русского нельзя понимать как партнёра по сделке,