Я стану лордом! - Иннокентий
Ладони были в шрамах. Шатилов видел их краем глаза — белые, гладкие, маленькие, похожие на звёздочки. Много, десятки. Старые ожоги.
Женщина смотрела ему в глаза.
Долго. Не мигая. Так смотрят в колодец, когда уронили туда что-то очень дорогое и надеются разглядеть его на дне.
Она искала там что-то. Он это видел. Видел, как она ищет, и как не находит, и как ищет снова, глубже. Губы у неё дрогнули. Трубка качнулась.
Потом она вынула трубку изо рта. Голос был тихий, хриплый, совершенно спокойный.
— Где мой сын?
Глава 2
[Угроза. Вплотную.]
Строчка разбудила его раньше, чем всё остальное. Раньше запаха, раньше боли в шее, раньше холода под челюстью.
Холод был узкий, ровный и очень знакомый. Нож. Лезвие лежало справа, под ухом, на той стороне, где не было повязки, и лежало правильно: на артерии, а не на кадыке. Кто-то знал, куда класть.
Шатилов не шевельнулся.
Было темно. Свеча погасла, в углу тлела жаровня, и от неё по потолку ходил красный отсвет. Над ним, совсем близко, дышали. Дыхание пахло табаком.
— Не дёргайся, — сказала женщина шёпотом. — Я знаю, где резать.
— Верю, — сказал Шатилов.
Нож чуть надавил.
— Ты кто?
Он подумал. Подумать было о чём: соврать или нет. Соврать он не мог, даже если бы захотел, — он не знал про этот мир ничего, кроме того, что тут лезут через нужники и что орехи здесь колют в кулаке. Любая ложь развалилась бы на втором вопросе.
— Не знаю, как я сюда попал, — сказал он. — Знаю, что твой сын умер раньше, чем я пришёл. Я его не убивал.
— Откуда знаешь, что умер?
— Ты знаешь. Ты же спросила, где он.
Она долго молчала. Нож не двигался.
— Ржига прибежал со стены, — сказала она наконец. — Сказал: Вит помер, Агата, болт в шею, Старый сам ему глаза закрыл. Я час выла. А потом тебя принесли. На руках. Живого. И ты говорил.
— Бредил. От потери крови.
— Я двадцать лет слушаю, как бредят. Бредят на своём языке. А ты говорил на чужом. — Нож снова надавил, и Шатилов почувствовал, как по коже ползёт тёплая капля. — И глаза. Я смотрела тебе в глаза. Его там нет.
Вит, повторил про себя Шатилов. Значит, Вит. Короткое имя, в один слог.
— Ты бес? — спросила она.
— Майор.
— Это кто?
— Солдат. Командир. Был.
Она хмыкнула. Без смеха, одним горлом.
— Подменыш, — сказала она, и это было не обвинение. Просто слово, которым называют вещь.
Он медленно поднял правую руку. Медленно, чтобы она видела. Она видела: нож у горла дрогнул, но не ушёл. Он и сам не знал, зачем поднимает руку. Хотел, наверное, показать, что пустая. Но рука пошла дальше без него. Дотянулась до её лица, нашла выбившуюся из-под платка прядь — сухую, жёсткую, с сединой — и заправила её за ухо. Аккуратно, двумя пальцами.
Женщина издала звук. Не слово и не плач. Как будто её ударили под дых.
— Он так делал, — сказала она. — С трёх лет. Как сядет на колени — так и…
Нож ушёл от горла. Она отодвинулась, тяжело, по-старушечьи, хотя старухой не была, села на пол у стены, подтянула колени и стала набивать трубку. Пальцы у неё тряслись, табак сыпался на подол. Она набила, прикурила от уголька из жаровни, затянулась и долго не выдыхала.
Шатилов лежал и смотрел в потолок. Двигаться не хотелось. Он понимал, что сейчас что-то решается, и понимал, что решать будет не он.
— Как тебя звали? — спросила она из темноты. — Там.
— Глеб.
— Гле-еб, — повторила она, растягивая, пробуя. Слово ей не понравилось. — Забудь. Нет больше никакого Глеба. Есть Вит. Слышишь?
— Слышу.
— Будешь жить, пока носишь его имя. И пока его не позоришь. — Трубка красно вспыхнула. — Опозоришь — отравлю. Я умею. Тут половина замка у меня лечится, ещё никто не догадался, от чего помирают.
— Договорились.
— Ничего мы не договорились. Я тебе сказала, вот и всё.
Она снова затянулась. Помолчала.
— И никому. Ни Ржиге, ни мальчишке, ни попу. Скажешь кому-нибудь, кто ты, — сожгут. — Она запнулась. — Нет. Сжечь — это ещё хорошо было бы.
Что было бы плохо, она не сказала. Шатилов не спросил. Он спросил другое:
— Он где сейчас? Твой сын.
— Это ты мне скажи.
— Не знаю.
Она кивнула. В темноте он скорее услышал это, чем увидел.
— Не врёшь, — сказала она. — Хоть это.
* * *
Когда она ушла, на табурете у изголовья осталась миска. В миске была похлёбка, холодная, жидкая, с тремя кусочками репы. Шатилов выпил её одним глотком.
Ничего не изменилось.
[Ускоренная перестройка: долг.]
[Требуется питание. Без питания: истощение тканей.]
Голод был не голодом. Шатилов голодал по-настоящему один раз в жизни — трое суток, в горах, когда не пришла вертушка, — и тогда это было похоже на тупую ноющую пустоту. Сейчас пустота была живая. Она сосала изнутри, тянула из рук, из ног, из глаз. Если лежать и терпеть, понял он, она начнёт есть его самого. Он чувствовал, как это начинается: пальцы стали неметь, а сердце стучало часто и мелко.
Он сел, переждал, пока перестанет кружиться, и встал.
[Карта.]
Бледный квадрат в углу зрения ожил. На нём была теперь эта комната — тесная, с балками и мешочками, — и коридор за дверью, по которому его, видимо, несли. Остальное оставалось серой мутью. Шатилов вышел в коридор, и муть отступила ещё на десять шагов. Каменный пол. Лестница вниз. Арка.
Ноги опять знали дорогу. Ноги вообще знали больше, чем он.
Ночной замок был тихий и не спал. На стенах ходили, переговаривались вполголоса, кто-то кашлял, кто-то храпел прямо на ступенях, завернувшись в плащ. Во дворе у колодца сидели беженцы — тёмная груда людей, тряпок и узлов, — и между ними плакал ребёнок. Над башней висела всё та же звезда с хвостом, яркая, ярче, чем вчера. Двое часовых у ворот смотрели на неё, задрав головы.
— Метла, — сказал один. — К смене власти.
— Типун тебе.
Кухня оказалась под сводом, низкая, огромная, жаркая. В очаге, в который можно было бы въехать телегой, дотлевали угли. На лавке у стены, свесив руку до пола, спала толстая женщина в фартуке и храпела так,