Воздушная кавалерия. Том 8 - Джек из тени

— А через три дня, — Ван Чун сделал еще один глоток чая, — к нам в лагерь прилетел какой-то важный хрен из Пекина. Из интендантской службы, весь в золоте. Начал орать на барона, что тот нарушает субординацию, что есть вековые традиции, что офицер не ровня солдату. Русский даже спорить не стал. Просто подозвал двух своих громил. Те молча взяли этого полковника, одного за руки, другого за ноги и засунули башкой прямо в котел с остатками обеда.

Чэнь и его товарищи представили эту картину и не смогли сдержать смешков.

— Полковник потом тоже блевал часа два, — закончил Ван Чун с мрачным удовлетворением. — А еще через два дня нас начали кормить, как на убой. Тушенка, нормальный рис, даже овощи.

Он с этими словами достал из подсумка на разгрузке плоскую металлическую банку с незнакомой этикеткой. Поддел ножом крышку, и по окрестностям поплыл божественный, умопомрачительный запах мясной тушенки. Чэнь сглотнул слюну, чувствуя, как сводит желудок от голода. Сержант выловил кусок мяса и отправил в рот, задумчиво жуя.

— А… а как к вам перевестись? — с заискивающей надеждой в голосе спросил один из парней рядом с Чэнем.

Ван Чун медленно перевел на него свой тяжелый взгляд. И все ветераны «Девятки», сидевшие у костра, как по команде, посмотрели на новичков. И в их взглядах не было ни капли веселья.

— Лучше не думай об этом, парень, — тихо, но очень внятно сказал Ван Чун. — Поверь моему слову, лучше не надо.

Остальные бойцы «Девятки» молча, но очень выразительно закивали, подтверждая его слова. И в этом молчаливом согласии было что-то такое, от чего у Чэня по спине пробежал холодок. Зависть к сытной еде и хорошей форме начала сменяться смутной, непонятной тревогой.

— Почему не надо? — не унимался тот самый парень, который спросил про перевод. Его звали Лэй, он был из городской шпаны, наглый и самоуверенный. — Что не так? Кормят хорошо, одевают хорошо. Офицеров строят. Это же не служба, а рай!

Ван Чун медленно дожевал свой кусок мяса, запил его чаем и смерил Лэя долгим взглядом, в котором читалась смесь жалости и презрения.

— Потому что за эту тушенку и эти ботинки, сынок, ты будешь платить своей шкурой и кровью. И в таких количествах, что твоя старая жизнь в окопах покажется тебе тем самым раем, о котором ты говоришь.

Он обвел взглядом своих бойцов. Все они, как один, помрачнели. Кто-то неосознанно потер ушибленные ребра, кто-то потрогал челюсть, вспоминая недавние «учебные» спарринги.

— Никто из нас, — продолжил сержант, и его голос стал очень усталым, — за всю свою жизнь столько не бегал, не прыгал и не ползал, сколько за последние три месяца. Каждый день начинается одинаково. Подъем в шесть утра. Причем может начаться не по сигналу горна, а от того, что над палатками начинают рваться учебные гранаты. Кто не успел выскочить и упасть на землю, получает от инструктора-лаовая такой пинок под зад, что летит метров на пять.

— А потом начинается «утренняя пробежка», — криво усмехнулся другой солдат из «девятки», капрал У, здоровенный детина, который до войны одним ударом быка валил. Сейчас он сидел с подбитым глазом и перевязанной рукой. — Если налегке, то пять километров. Или километр в полной выкладке, с оружием. По пересеченной местности. И не просто бежишь. По тебе стреляют боевыми. Поверх головы, конечно. Но иногда, знаешь ли, пули рикошетят. У нас так двоих в первую же неделю тяжело ранило. Барон потом лично извинялся. Говорил, «недоработка в организации безопасности». И дал каждому раненому по сто рублей серебром. Они теперь в госпитале лежат, как короли, пока что… Но бегать от этого легче не стало.

— А после пробежки — полоса, — добавил третий, рядовой Фэн, тот самый, что сидел с Ван Чуном в одном окопе. — Та самая, на которой наши офицеры-аристократы обосрались. Мы ее теперь «дорогой в ад» называем. Ползти по-пластунски в грязи под колючей проволокой. А над тобой взрывают имитационные заряды. И все вокруг горит, дымит, воняет. Ты ползешь, задыхаешься от дыма, ничего не видишь, а инструктор орет тебе в ухо, что если ты остановишься хоть на секунду, он лично пристрелит тебя, как собаку, и спишет на несчастный случай.

— А самое смешное, — Ван Чун снова усмехнулся, но в этой усмешке не было и грамма веселья, — я уже скучаю по старой доброй строевой и парадам.

— Да ладно⁈ — не поверил Лэй. — Вы что, ни разу носок не тянули за это время⁈

— Представляешь, ни разу, — подтвердил сержант. — Этим русским инструкторам вообще похрену на всю эту парадную муштру. Для них солдат, это не красивая игрушка для парада, а инструмент для убийства. И они оттачивают этот инструмент каждый день, до кровавых мозолей. Барон так и говорит всем этим проверяющим из Пекина, которые к нам сюда, как медом им намазано, каждую неделю ездят. Приезжает очередной генерал, начинает орать про «воинский дух» и «красоту строя», а барон ему спокойно так: «Генерал, а ваш воинский дух остановит пулю? А красота строя поможет выжить под минометным обстрелом? Нет? Тогда идите в задницу со своими парадами. Мои люди учатся воевать, а не маршировать».

Новички слушали, открыв рты. Это была какая-то совершенно иная, немыслимая философия войны.

— А недавно, — продолжил Ван Чун, и его лицо снова стало мрачным, — начались занятия по рукопашному бою.

Все бойцы «Девятки» как по команде сморщились.

— Барон, этот дьявол белобрысый, объявил турнир. Сказал, что финалисты получат три дня увольнительных и от него лично денежные призы. Сумма такая, что я за пять лет столько не заработаю. Плюс возможность стать инструктором по рукопашному бою в своем же батальоне. Сержантские лычки, дополнительный паек. Ну, мы и повелись.

— И на что вы рассчитывали лаоваи? — усмехнулся Лэй, все еще не до конца веря в серьезность происходящего.

— Вот и мы так же думали, — протянул боец из «девятки». — Думали, ну что они нам сделают? Нас больше, многие занимались единоборствами. Дали отмашку, от каждого взвода двое лучших бойцов. Мы там передрались между собой насмерть за эти два места. В итоге выставили от дивизии чуть больше трех сотен бойцов. Лучших из лучших!

— И что вы думаете⁈ — продолжил Ван Чун, его глаза сверкнули. —