Siri, как мне стать шиноби? - Влад Жур

Около пяти минут ушло у нас на то, чтобы понять друг друга. Это было самое интересное в спарринге — не удары, а вот это медленное составление карты: я знаю, что она начнёт с левой связки и закончит коленом, если я прижму её грубой силой; а она знает, что если я делаю длинный шаг, то стараюсь ударить свободной ногой.

Я поймал её на шестой минуте. Стало жарко, люди вокруг уже перестали притворяться, что не смотрят: близнецы подошли ближе и присели, Такеши поднял голову от бумаг, даже Мейзу замолчал и стоял на границе нашей арены.

Я рискнул лишним движением, открылся сознательно, чуть сдвинулся влево — предложил ей войти ближе. Она вошла, и я поймал ее на этом. Провёл блок снизу, сбил шаг, заставил переступить, засёк, как она неловко принимает вес на пятку и обозначил прямой удар в переносицу.

Она отступила на два шага, повела плечом, проверяя, всё ли на месте.

— Знаешь, что самое обидное? Я всё время думаю про удары, а не про то, на чём стою. Мастер бы мне за это уже настучал по макушке.

— Значит, будет повод ещё поработать.

— Ещё раз, — сказала она, но уже с азартом, без напряжения. — И на этот раз попробуй не жульничать с землёй, мне хочется проверить именно технику.

— Только раз. И я ничего не обещаю: если ты снова откроешься, я снова этим воспользуюсь.

Последний был чистый. Юки начала так же, но вместо короткой связки повела меня в свою игру — длинную, изматывающую, где мне надо было всё время переставлять ноги и следить за дыханием. Тут она была лучше. Я попробовал пойти на контакт, она не дала; попробовал сближение, она отступила.

Я признал.

— Ты хороша. Правда. Я так не умею держать темп без потерь.

— Я знаю, — сказала она и улыбнулась впервые за утро. — Но ты держишься ровнее. Я на разрыве устаю, а ты нет. Если бы мы дрались не десять минут, а двадцать, я бы уже сидела на земле и делала вид, что это часть плана.

Солнце уже переползло через деревья и упало на полигон плоским светом. К нам шли близнецы, ещё издали показывая руками, что тоже не прочь, но Юки уже села на траву прямо там, где стояла, и потянулась к фляге.

Мы ещё сидели на траве, когда я заметил, что с ней что-то не так. Юки вдруг перестала слушать, о чём я говорю, взгляд остановился, ушёл чуть в сторону — не на меня, а как будто мимо, куда-то в пространство за моей спиной. Она подняла руку, будто хотела отмахнуться от чего-то, и медленно опустила.

— Юки.

— Погоди. — Голос ровный, но она явно держала себя в руках. — Дай мне секунду.

Я дал. Секунда растянулась, она дышала глубоко, через нос, и я видел, как она ищет точку опоры.

— Такеши, — сказала она наконец. — Он за полигоном, у бочки. Кажется, промывает кисти от чернил. И у одного из близнецов что-то с коленом, левым. — Она подняла на меня глаза. — Я не вижу ни одного из них. И не слышу. Я просто знаю, где они и что у них с чакрой.

— Отойдём, — сказал я спокойно. — Не здесь.

Она поднялась сама, без помощи, и мы ушли под то же дерево, где она медитировала утром. Тень была плотная, солнце сюда не доставало. Юки села, привалилась спиной к стволу.

— Глаз Кагуры, — сказала она, и в голосе не было ни вопроса, ни удивления, только узнавание. — Я знала, что бывает. Читала, слышала от стариков, но они говорят об этом так, будто это происходит с кем-то другим и лет в сорок.

— Обычно позже, — согласился я. — Но, судя по всему, не всегда.

— Я не думала, это будет... так. — Она приложила ладонь к груди. — Я думала, это как открыть глаза. А это как будто у меня в доме всегда была комната, в которую я не заходила, и вот дверь распахнулась, и там ещё одна. И всё вокруг — не ярче, не громче. Просто... чувствую, где у людей чакра и куда она течёт. И я не могу перестать смотреть.

— И не надо переставать. Надо научиться не смотреть на всех сразу.

Она помолчала, всматриваясь в меня — теперь уже иначе, чем раньше.

— Ты золотой. Все словно голубоватые, как… как чуть более плотный воздух. Наши — словно вода, тёмно-голубые. А ты… слепишь, некомфортно ощущать, словно сейчас сгоришь. — Она чуть нахмурилась. — Чакра идёт ровно, но словно ты её постоянно держишь, не даёшь идти свободно.

— Это то, что меня спасло после повреждения источника от меча Нуибари, — сказал я. — Я держу чакру, чтобы не повредить каналы. Я ещё долго не смогу использовать эту силу на максимум — каналы всегда в напряжении. Пока максимум, чего я добился, — это тогда, когда вы поставили барьер на поляне для засады. Десять процентов.

— Это было всего десять процентов? — Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела. — Жуть. Я тогда едва осталась в сознании, и то только потому, что была за барьером и точно знала, что ты не намерен причинять мне вред. А тот парень из Ивы, говорят, его даже не пришлось пытать — сам всё выложил и до сих пор трясётся от ужаса, думает, что встретил какого-то ками. — Она улыбнулась. — Но теперь я лучше понимаю, почему ты такой безэмоциональный. Наверное, трудно держать такое постоянно в узде, даже во время сна.

— Я привык, — спокойно ответил я. — Когда на кону твоя жизнь и ответственность перед кланом — как наследника и Хранителя — приходится соответствовать.

— Объясни, а как ты думаешь в бою? Вот это твоё «Сенсорика сказала, что его чакра сдвинулась». Успеваешь осознать или уже потом, когда всё сделал?

— В бою я не думаю словами. Слова слишком медленные: пока проговариваешь «он сместился влево», он уже справа. Я держу в голове сразу много всего — где у него центр тяжести, куда смотрит колено, как он дышит, где чакра собирается в ком. Не по одному признаку, а всё сразу, как одну картинку.

— И ты успеваешь всё?

— Нет. Часть отваливается сразу, я даже не замечаю, что она была. Остальное складывается в грубую картинку, но я успеваю её прочитать раньше, чем он начнёт движение. Я не знаю наверняка, какой удар он готовит. Я знаю, что из этого положения их может быть три, и заранее выбираю ответ, который сработает против двух.

— А если он