Я стану лордом! - Иннокентий

Писарь, что ли, подумал Шатилов. Меня — писарем?

Рука на голове затекла и ныла. Долго так нельзя. Он нашёл глазами вторую половину того же копья, без наконечника, приложил её к шее справа, от плеча до виска, и перемотал ремень: теперь он давил на тряпку слева, упирался в палку справа, и горло оставалось свободным. Шина Крамера была бы лучше. Шины Крамера здесь не было.

Рука освободилась. Кровь не пошла.

[Состояние: тяжёлое. Повязка держит.]

— Вижу, — буркнул он.

* * *

Шагах в десяти, у соседнего зубца, дрались. Там стоял огромный плечистый старик, лысый, в кольчуге поверх кожаной куртки, и рубил топором по рукам, которые хватались за край стены. Над краем торчали концы лестницы. Лица у старика не было. То есть было, но посередине, где у людей нос, висела кожаная нашлёпка, тёмная, лоснящаяся, на ремешке вокруг затылка.

Старик обернулся. Увидел Шатилова. Глаза у него стали круглые.

— Левый? — сказал он. — Ты ж помер.

Шатилов понятия не имел, кто такой Левый. Но ответил:

— Не дождётесь.

Старик моргнул, сплюнул — через нашлёпку вышло со свистом — и заорал:

— Ну раз не помер, хватай рогач! Лестницу держат, суки!

Рогач, шест с железной рогулькой на конце, лежал у зубца. Шатилов поднял его. Шест оказался тяжёлым. Нет, шест был обычный. Это руки были никакие. Он упёр рогульку в верхнюю перекладину лестницы рядом с рогулькой старика, и они толкнули вместе. Лестница не шелохнулась: внизу её держали, по ней лезли, и кто-то уже переваливался через край в такой же дурацкой полосатой куртке. Старик пнул его в лицо сапогом. Куртка исчезла.

— Разом! — рявкнул старик. — И-и-и… р-раз!

Лестница качнулась, встала торчком, на миг замерла — и пошла назад, сначала медленно, потом быстро, вместе с людьми, которые на ней висели. Снизу закричали. Глухо ударило о камни.

Шатилов привалился к зубцу. Сердце колотилось в горле, прямо под тряпкой, руки тряслись, колени тоже. Это тело не годилось никуда. Он видел курсантов-первогодков, которые на турнике подтягивались один раз и потом висели сосисками, но даже они были крепче.

Он посмотрел вдоль стены, и строчки появились сами, без всякой просьбы.

[Лестниц: 9.]

[Противник на стене: 14.]

Оно считало. Быстро и спокойно, как хороший штабной, у которого вся обстановка в голове. Девять лестниц, все на одном участке — на этом, длинном, по обе стороны от надвратной башни. Четырнадцать человек уже наверху, и их рубят, и они рубят. Факелы. А за воротами бухало: бух, бух. Таран.

Значит, бьют здесь. Лестницы здесь, таран здесь, крик здесь, весь шум здесь.

Служба приучила его к одной простой вещи: когда противник очень громко шумит в одном месте, надо смотреть в другое.

Шатилов поднялся на колени и посмотрел вдоль стены дальше, туда, где она загибалась к югу. Там стена шла по краю скалы. Скала обрывалась отвесно, лестницу к ней не приставишь, и лестниц там не было. На углу из стены выпирала квадратная башенка, маленькая, нелепая, будто прилепленная к замку сбоку. Под ней по скале тянулась вниз тёмная полоса, мокрая, блестящая в отсветах огня. Жёлоб.

А под скалой, у самой воды, горели дома. Свет от них был рыжий, неровный, и в этом свете у подножия скалы шевелились тени.

[Движение. Юг, подножие скалы. Целей: 6. Расстояние: 40 м.]

Тени были людьми. Люди лезли вверх по тёмной полосе. Медленно, по одному, цепляясь чем-то за камень.

Шатилов долго смотрел на башенку, на полосу, на людей. Тело подсказало слово само, со стыдливой усмешкой, как подсказывают бранное: нужная. Нужная башня. А полоса под ней — это то, что из неё течёт.

— Дед! — крикнул он. Как зовут старика, он не знал. — Эй! Нос!

Старик обернулся так, что Шатилов понял: «Нос» лучше было не говорить.

— Нужник! — Шатилов ткнул пальцем на юг. — Там лезут! По жёлобу, через нужник!

— Ты чего, Левый, со страху обделался?

— Шестеро! С кошками!

Старик перегнулся через зубец, прищурился и долго смотрел. В темноте, против огня, тени были видны плохо. Шатилов и сам не понимал, как различил их. Глаза у этого тела были молодые, вот что. Молодые и зоркие. Хоть что-то.

— Ни хрена не вижу, — сказал старик. Потом посмотрел на Шатилова. На повязку, на палку у шеи, на дохлого клоуна. И вдруг гаркнул через плечо: — Тонда! Вашек! Михал! С Левым! Живо!

Подбежали трое. Мальчишка лет пятнадцати, тонкий, вертлявый, в рваной рубахе, с ножом в кулаке. Толстый мужик с бородой лопатой и топориком, каким тешут клёпку. И третий, молчаливый, тощий, с копьём, в одном башмаке.

У зубца на треноге стояла жаровня, на жаровне — большой медный котёл, в котёл кто-то подливал воду из бочки. Вода уже парила. Шатилов показал на него.

— Это — туда же. Как закипит. Ты, — он ткнул в мальчишку, — и ты, — в тощего. — На шесте, вдвоём. Ясно?

Мальчишка вытаращился.

— Левый, ты чего раскомандовался?

— Бегом, — сказал Шатилов.

Сказал он это по-русски, понял он потом. Но мальчишка понял и так.

* * *

Где нужная башня, Шатилов не знал.

[Карта.]

В углу зрения проступил бледный квадрат, вроде схемы на запотевшем стекле. Карта была черновая: кусок стены, который он успел увидеть, двор внизу, ворота, башенка на углу. Всё остальное — серая муть. Оно рисовало только то, что он видел сам.

Зато ноги знали дорогу. Он — нет, а ноги знали. Они сами свернули с настила на узкую каменную лестницу, сами пригнулись под низкой аркой, сами перепрыгнули через выбитую ступеньку, о которой Шатилов не подозревал. Толстый Вашек с топориком пыхтел сзади.

Башенка была внутри ещё меньше, чем снаружи. Каменная клетушка шага в три. Узкая щель окна. Деревянная скамья вдоль стены, а в скамье три круглые дыры. Запах стоял такой, что даже сейчас, после крови и рвоты, Шатилова повело. Из дыр тянуло снизу холодным мокрым сквозняком.

И оттуда же, снизу, доносилось: скрип. Скрежет железа по камню. Тяжёлое, сиплое дыхание. Совсем близко.

Вашек перекрестился — странно, не так, как крестятся дома: обвёл перед грудью круг пальцем и ткнул в середину.

— Пресвятая Звезда, — прошептал он. — Левый. Да как ты…

— Сквозняк, — сказал Шатилов. — В нужнике всегда сквозит. Значит, снизу дыра. Встань там. Как