Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

— Артём! — произнесла она ледяным голосом. — Немедленно объясни, какого чёрта я делаю у тебя в постели!

— До недавнего времени — спала. А сейчас сидишь и ругаешься.

— Я возникаю⁈ — Вика села рывком, не выпуская одеяла. — А раздел меня кто?

— Понятия не имею. Но точно не я.

— Это ещё почему?

— Потому что я сам проснулся одетым и в одном сапоге. Люди, которые кого-то раздевают, обычно начинают с себя.

Аргумент подействовал, хотя лучше ей от него не стало.

— И что, ты вообще ничего не помнишь о прошлой ночи?

— Абсолютно, — честно ответил я.

Она уже было открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о людях, которые напиваются до беспамятства, но тут же закрыла его обратно. Затем наморщила лоб. А потом, видимо, сообразила, что и сама ничерта не помнит.

— Со мной такого никогда не было, — сказала она уже совсем другим голосом. — Вообще никогда.

— И со мной, — отозвалась Мира.

Она сидела на краю кровати и разглядывала собственное плечо с таким видом, будто видела его впервые в жизни. Пепельная полоса, которая раньше шла у неё по шее и заканчивалась под ключицей, теперь поднялась выше и уходила на плечо — заметно дальше, чем вчера.

— Это она так за вечер разрослась? — спросил я.

— Видимо, да. — Она провела по полосе пальцами и опустила руку. — И не болит совершенно… да и в целом, — Мира зажмурилась, сверяясь с ощущениями, — я чувствую себя намного лучше. Словно впервые за долгое время выспалась.

Вика тем временем осторожно поёрзала под одеялом и скривилась.

— У меня, между прочим, попа болит. Вот объясни мне, Морн, почему у меня болит попа?

— Не смотри на меня так — лично я тебя по заднице точно не бил, хотя иногда очень хочется. Лучше попытайся вспомнить, что ты вчера делала.

Вика нахмурилась и вместо ответа потянулась за одеждой, которая валялась с другой стороны кровати.

Единственным, кого происходящее совершенно не тревожило, оказался Сизый. Он всё ещё сидел под стеной с подушкой в обнимку и наконец соизволил приоткрыть один глаз.

— А чего вы разволновались-то? — искренне удивился он. — Ну не помним и не помним. Зато все живые. Знаете, сколько раз я просыпался, когда не все живые? Вот это, братан, повод для беспокойства. А тут — красота.

Спорить с этой логикой было решительно нечем, но легче мне от неё не стало. Четыре человека, одна ночь и ни одного целого воспоминания на всех. Плюс к тому у одной за ночь выросла пепельная метка, а у второй болит задница, что вообще довольно… кхм… необычно.

Значит, надо пойти вниз и попытаться поговорить с Фёдором Ильичом. Может, хоть он что-то помнит…

Я подобрал второй сапог, натянул его и взялся за дверь. И только тут сообразил, что дверь-то новая: гладко оструганная, нарядная, петли блестят. Значит, Шумила всё-таки успел её поставить за вечер, как нам и обещали. Молодцы. Отлично работают.

Вот только легче мне от этого не стало. Дверь дверью, но какого чёрта четверо взрослых людей улеглись спать в одной комнате, когда у каждого была своя, я по-прежнему не понимал.

Я вышел в коридор, огляделся и с минуту молча изучал открывшуюся картину.

— Мдаааа… — протянул я. — Ну теперь хотя бы всё встало на свои места.

Ну теперь хотя бы понятно, почему мы всей оравой спали в моей комнате. Дело в том, что дверь на этом этаже осталась ровно одна, и висела она как раз у нас.

Убедиться в этом было проще простого — достаточно выйти за порог и оглядеться. Этаж короткий, всего три комнаты, коридор упирается в окно, и снял я вчера все три сразу, чтобы над нами никто не топал и в стену не стучал. А теперь два проёма из трёх чернели пустыми. Петли, что интересно, остались на местах, ни одна не была выломана или погнута, а значит, двери снимали спокойно, без спешки и с полным пониманием того, что делают.

Больше того, комнаты не пустовали. В ближайшей поперёк кровати спал совершенно незнакомый мужик, свесив на пол босую ногу и даже не догадываясь, что живёт теперь с видом на коридор. Из второй доносился храп, который выкатывался наружу и уходил гулять по этажу, потому что задержать его теперь было решительно нечем. Кто эти двое и откуда они вообще взялись, я не имел ни малейшего понятия. Зато твёрдо помнил, как заплатил вчера за эти комнаты.

И только наша дверь висела там, где ей и положено. Гладко оструганная, нарядная, с блестящими петлями и запахом свежего дерева, который на фоне двух чёрных проёмов смотрелся почти неприлично.

Спасибо, Шумила. Отличная работа.

Оставался пустяковый вопрос: куда девались две остальные двери. Снять их с петель — дело нехитрое. А вот утащить их неизвестно куда, заселить в оплаченные мной комнаты посторонних мужиков и не разбудить при этом никого, включая магов, химеру и даже хозяина заведения, — это уже, простите, настоящее искусство.

Додумать эту мысль до конца я не успел, потому что заметил сундук.

Он стоял у стены напротив нашей комнаты, поставленный аккуратно, вплотную, так, чтобы не загораживать никому проход. Здоровенный, окованный по углам, с приличным замком, который никто не потрудился закрыть.

Внутри лежало оружие.

Я поднял крышку и с минуту молча разглядывал содержимое. Две гвардейские сабли в ножнах, палаш, четыре кинжала, и один из этих кинжалов имел рукоять, отделанную так, что в столице за неё отдали бы приличную скаковую лошадь. А на каждом клинке стояло настоящее Жаровское клеймо.

Интересно…

То есть у всего этого добра имелся владелец. И владелец, судя по качеству железа, был не из тех, кто утром махнёт рукой и скажет: ну потерял и потерял, бывает.

Я опустил крышку, вернулся в комнату и аккуратно прикрыл за собой нашу единственную уцелевшую дверь.

Вика к этому моменту как раз добралась до одевания. Одеяло она с себя всё-таки скинула — обходиться дальше без рук было уже неудобно, — и теперь сидела на краю кровати спиной ко мне, продевая ноги в штанины. Спина у неё была ровная, с двумя ямочками над поясницей, а от самой шеи по этой спине сползала вниз растрёпанная светлая прядь. Делала