Я стану лордом! - Иннокентий

Он говорил коротко, отрывисто. Без украшений, без «и вот однажды». Шатилов слушал и не перебивал.

— Метлу видел? В небе. Она приходит раз в семьдесят шесть лет. И приносит таких, как ты. Так говорят те, кто знает. Нас было двенадцать, тех, кто знает. Двенадцать рук. Теперь — семеро. Старший — граф Мразек. Иней. — Хозяин потрогал своё горло. — Голос у него сорван. Король его за горло держал, перед окном. Так и шепчет с тех пор. Я присягал Инею. Когда Метла вернётся и тот, кто придёт, проснётся — найти и отдать.

— Зачем?

— Чтобы снова не было короля.

— А что Иней с ним сделает? С тем, кого найдут.

Хозяин посмотрел на него долго.

— Не знаю, — сказал он. — Честно — не знаю. Он не говорил. Я не спрашивал.

Помолчали.

— Ты Вита помнишь? — спросил вдруг хозяин. — Того. Чьё лицо носишь.

— Нет. Почти ничего. Руки помнят. Почерк. Ноги дорогу знают. А самого — нет.

— Я тоже, — сказал хозяин. — Почти ничего. Девятнадцать лет он у меня под лестницей жил. Писарь и писарь. Заика. Я на него и не глядел. Не за что было. А теперь он мёртвый, а ты носишь его лицо, и я на тебя за неделю насмотрелся больше, чем на него за всю жизнь.

Он сказал это без жалости к себе. Просто сообщил.

— Кончится осада, — сказал хозяин, — я тебя отдам Инею. Или убью сам. Я присягал. Сам понимаешь.

— Понимаю.

— А пока держи мою стену. Ты держишь её лучше, чем я. Лучше, чем Хинек. Лучше, чем держал бы Збынек. Ты её держишь так, как держал бы он. — Хозяин кивнул на буквы. — Он бы тоже детей выгнал. И печень бы взял. И ямы бы велел рыть. И Бабку бы сшиб. Я на тебя смотрю и его вижу.

Шатилов смотрел на него.

Нож был за поясом. Яма. Ночь. Никого. Конюшонок наверху, но конюшонка прогнали. Если сейчас ударить — старик даже не встанет. А потом можно сказать, что он оступился на верёвке. Что упал. Что ударился головой о камень. Шатилов прокручивал это спокойно, по пунктам, как прокручивал когда-то варианты боя на карте. Получалось. Почти.

Почти — потому что завтра утром на стену выйдут двести человек, которые слушаются этого старика. Слушаются не потому, что он прав, а потому что он — лорд, и они привыкли. Бастарда они не послушают. Бастарда, который выгнал детей, они разорвут. А Ружич, узнав, что лорд Вранова сломал шею в собственной яме, через три дня будет пировать в этом зале.

Шатилов убрал руку от пояса.

— Тогда постарайтесь дожить, пан Ольдржих, — сказал он.

Хозяин удивлённо поднял брови. Потом засмеялся — уже по-настоящему, громко, каркающе, на всю яму, и эхо пошло по стенам.

— Дожить, — повторил он. — Ты слышишь его. Дожить.

Он встал, кряхтя, опираясь о стену.

— Ну давай, копай свой камень. Раз уж он тебе велел. Посмотрим, что там.

* * *

Третий камень от угла был в нижнем ряду, у самого пола. Шатилов поддел его ножом. Раствор вокруг крошился, как сухой песок. Камень был не вмурован — вставлен. Вынут и вставлен обратно. Давно.

Он вытащил его — тяжёлый, с полпуда, — и положил на пол. За камнем была темнота.

Хозяин поднёс свечу. Свеча качнулась: из дыры тянуло. Холодным, сырым, живым воздухом — воздухом, который откуда-то шёл.

Шатилов лёг на пол и сунул в дыру руку с факелом. Там был лаз. Узкий — только ползком, — уходящий вниз и в сторону, к югу. Стены лаза были не каменные, а земляные, укреплённые где-то досками, где-то просто вбитыми кольями. Метрах в трёх лаз был завален: обрушился свод. Но из-за завала тянуло воздухом.

— Ход, — сказал Шатилов. — Он прорыл ход.

— Куда?

— Туда. — Шатилов показал на юг, на стену, за которой, он знал, была скала, обрыв и река. — Если воздух идёт, значит, выход есть. Где-то под скалой.

Хозяин долго смотрел в дыру.

— Семьдесят шесть лет, — сказал он. — Под моими ногами. Тридцать семь лет я тут живу, и ни разу не пришло в голову поднять камень.

— Вам не надо было, — сказал Шатилов. — Вы не сидели тут на цепи.

Хозяин хмыкнул.

— Расчистишь? — спросил он.

— Расчищу. Дня за три-четыре. Тонда, Вашек, кто-то ещё, кто влезет. Тихо.

— Тихо, — согласился хозяин. — И чтоб никто. Слышишь? Никто. Ни Хинек, ни поп. Ни моя жена.

Шатилов посмотрел на него.

— Ни ваша жена? — переспросил он.

Хозяин уже поднимался по верёвке и не ответил.

Когда верёвка перестала скрипеть, Шатилов ещё долго сидел в яме один.

Факел догорал. Он поднял его повыше и посмотрел на стены — на палочки, которые раньше нарочно не считал.

[Отметок: 211.]

Двести одиннадцать дней. Больше полугода в каменном мешке, на цепи, в темноте. И всё это время человек, который нацарапал на стене «Сталинград», копал. Камень за камнем. Ложкой, гвоздём, звеном цепи, ногтями. Чтобы выйти отсюда и стать королём.

Дед у Шатилова был под Сталинградом. Тоже лейтенант, только пехотный. Вернулся без левой руки и до самой смерти не рассказывал ни слова — ни про Волгу, ни про снег, ни про развалины. Только раз, когда Глебу было лет десять, сказал за столом, ни к кому не обращаясь: «Там выживали только те, кто копал». И больше никогда.

Шатилов протянул руку и провёл пальцами по буквам. Буквы были глубокие, с острыми краями, и под пальцами казались живыми.

— Ну здравствуй, лейтенант, — сказал он вслух. Голос в яме прозвучал глухо и странно. — Прочитал. Буду копать.

Сверху посыпался песок. Шатилов поднял голову. Над краем ямы торчала лохматая голова Тонды.

— Левый, — прошептал Тонда. — Старый ушёл. Я спрятался. Ты… ты с кем говоришь?

— С тем, кто тут сидел.

Тонда помолчал. Голова над краем не исчезала.

— Левый, — сказал он ещё тише. — А ты кто?

Шатилов посмотрел на него снизу. Мальчишка ждал. Боялся — и ждал, не убегал.

— Левый, — сказал Шатилов. — Кто ж ещё.

Тонда подумал над этим. Видимо, ответ его устроил. Голова исчезла, и сверху снова свесилась верёвка — мальчишка её подёргал, проверяя, крепко ли.

— Вылезай, — сказал Тонда сверху. — А то факел погаснет, и будешь тут сидеть, как тот.

* * *

Он не пошёл спать. Не смог бы.

У Агаты горел свет. Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло табаком. Он хотел пройти мимо, но она сказала из темноты, не повышая голоса:

— Зайди.

Она сидела у очага, на