Я стану лордом! - Иннокентий

Зал стоял тихо. Король смотрел на Гинека и улыбался.

Потом король встал. Подошёл к Гинеку — быстро, совсем не по-стариковски, — и взял его за горло. Одной рукой. И поднял. Гинек был не маленький, но король поднял его над полом, как ребёнка, и держал. И сказал что-то на своём языке — злое, короткое.

И тогда Ольдржих пошёл.

Он не помнил, как шёл. Помнил только плечо. Он ударил короля плечом в бок, всем телом, всем весом, как бьют ворота тараном, и король пошатнулся. Не упал — пошатнулся. Гора качнулась. И отпустил Гинека, и обернулся к Ольдржиху, и тогда остальные одиннадцать тоже пошли. Двенадцать рук. Они толкали его к окну, и он отступал, шаг за шагом, и бил, и кого-то убил ударом кулака, и всё отступал, потому что их было двенадцать, а он один.

У самого окна король перестал драться.

Ольдржих был ближе всех. Он упирался королю в грудь обеими руками и видел его лицо. Близко, на расстоянии ладони. Лицо было старое, морщинистое, в крови. А глаза — молодые. Серые, внимательные, совсем не злые. Король смотрел на него сверху вниз, и вдруг Ольдржиху показалось, что король его узнал. Пажа с вином. Мальчишку, которому сказал «ма-ла-дец».

Король сказал ещё что-то. Тихо, на своём языке. Ольдржих не понял ни слова. Только интонацию. Так говорят, когда очень устали.

Потом Ольдржих толкнул.

Король, уже перевалившись через подоконник, успел ударить его ногой. Не со зла — так дёргается падающий. Пяткой, в колено. Ольдржих услышал хруст раньше, чем почувствовал боль. С того дня он и хромал.

Окно было высоко над Оком. Король падал долго. Не кричал. Вода приняла его без всплеска — или Ольдржих просто не услышал всплеска из-за крика в зале.

Тела так и не нашли.

Той же ночью, в пустом зале, при одной свече, их осталось одиннадцать — одного король всё-таки убил кулаком. Они стояли у окна, у разбитой рамы, и Гинек Мразек говорил с ними. Впервые — шёпотом. Голоса у него больше не было: король смял ему горло, и он шептал, сипло, с присвистом, и все наклонялись, чтобы расслышать. Так он с тех пор и говорил. Так его и прозвали — Иней. Тихий, белый и холодный.

«Окно не закрывать, — шептал Гинек. — Никогда. Пусть видят. Пусть каждый, кто сядет в этом зале, видит, куда уходят короли».

Окно не закрыли. Ольдржих слышал, что его не закрыли до сих пор.

А потом Гинек сказал про Метлу.

Ступени кончились.

* * *

Площадка перед ямой. Решётка поднята, привязана верёвка, уходит вниз. Сверху, на краю, сидит на корточках конюшонок и смотрит в дыру. Обернулся на свет — и подскочил, будто его ошпарили.

— Пан Ольдржих! Мы… я… он сам…

— Пшёл наверх, — сказал Ольдржих. — И рот закрой. Насовсем.

Мальчишку как ветром сдуло.

Ольдржих подошёл к краю и посмотрел вниз.

Внизу, в свете факела, воткнутого в щель между камнями, стоял бастард. Стоял у стены, у старого кольца, лицом к камню. И шевелил губами. Читал.

Ольдржих знал, что он читает. Он видел эти буквы. Тридцать семь лет назад, когда ему отдали Вранов, он сам спустился сюда с факелом — как этот, ночью, тайком, — и смотрел на них. Странные буквы, угловатые, частью похожие на здешние, частью совсем чужие. Он тогда не мог прочесть ни слова. Он и сейчас не мог.

А этот — читал.

Ольдржих стоял на краю ямы с оплывающей свечой, и Гинек Мразек сказал у него в голове тем сиплым шёпотом, каким шептал той ночью у разбитого окна: «Он вернётся с Метлой. Не он сам — другой. Такой же. Он проснётся там, где проснулся в первый раз. Ты будешь сторожить. Когда он проснётся — найдёшь и отдашь мне. Поклянись».

Он поклялся.

Тридцать семь лет он сторожил. Женился на воспитаннице Гинека, потому что так было надёжнее. Родил сына. Потом ещё сына, от звездарки, которая лечила ему ногу. Потом ещё одного, младшего, от жены. Тридцать семь лет он смотрел на небо и ждал, когда на нём появится хвост.

Хвост появился в конце лета. А через три недели под стенами встал Ружич, а ещё через десять дней его сына, его тихого, никчёмного, заикающегося писаря, принесли со стены с болтом в шее. И Ольдржих сам закрыл ему глаза. И пошёл на стену — потому что на стене лезли, а мёртвым уже ничем не поможешь.

А через час мёртвый стоял на стене и говорил ему: «Плохо закрыли».

А на третий день крикнул «отставить».

Ольдржих взялся за верёвку и полез вниз.

* * *

Шатилов услышал, как скрипит верёвка, и обернулся.

Хозяин спускался тяжело, но уверенно, перехватывая верёвку руками, а больную ногу отставив в сторону. Свечу он держал в зубах. Спрыгнул на дно, охнул, когда нога ударилась о камень, вынул свечу изо рта и выпрямился.

Они стояли друг против друга в яме. Факел трещал в щели. Свеча капала хозяину на пальцы.

Шатилов не стал притворяться. Не было смысла. Если хозяин спустился сюда ночью, один, без стражи, — он знал. Он знал давно. С «отставить», а может, и раньше.

— Ты как он, — сказал хозяин.

— Я не знаю, кто он.

— Узнаешь.

Хозяин кивнул на стену, на буквы.

— Что там написано?

Шатилов подумал. Соврать было можно: никто, кроме него, этих букв не прочтёт. Но врать человеку, который спустился к тебе в яму без стражи, — это было как стрелять в парламентёра. Он так не умел.

— Имя, — сказал Шатилов. — Звание. Год. Место, откуда он пришёл. И совет.

— Какой совет?

— Копать под третьим камнем. И не верить окнам.

Хозяин засмеялся. Это было его обычное карканье, только тише и горше.

— Окнам, — повторил он. — Он и тогда знал. Ты подумай. Он и тогда это знал.

Он сел на камень у стены. Тяжело, вытянув больную ногу. Поставил свечу рядом на пол. Посмотрел на Шатилова снизу вверх.

— Садись. Раз уж мы тут.

Шатилов сел напротив. На корточки, спиной к своей стене с буквами. Нож у него был за поясом, и он помнил, где.

— Семьдесят шесть лет назад, — сказал хозяин, — тут сидел принц. Сын короля, который тогда был. Его сюда посадил брат. Чтобы сдох. Он и сдох — так говорят. А потом встал. И вышел отсюда. Через три