Я стану лордом! - Иннокентий

Ступени кончились площадкой. В полу площадки была дыра — круглая, шага в три шириной, прикрытая сверху ржавой решёткой. Под решёткой — темнота.

Шатилов поднял решётку. Петли завизжали так, что Тонда схватил его за рукав.

— Левый. Может, не надо?

— Надо.

Он спустил вниз факел на верёвке. Свет пошёл по стенам. Яма была глубокая — в два человеческих роста, может, больше. Круглая, как колодец, только шире. Дно — камень, голый, ровный, с остатками истлевшей соломы. Из стены торчало ржавое кольцо с обрывком цепи.

На кольце висела паутина. Под кольцом — ничего. Ни костей, ни черепов, ничего такого, что положено в ямах, где держат узников.

Шатилов привязал верёвку к решётке и спустился.

Внизу было холодно, сыро, тихо. Он поднял факел и пошёл вдоль стены, медленно, по кругу. Стена была старая, неровная, сложенная из больших грубых камней, и камни были все в щербинах, в царапинах, в каких-то пятнах. Здесь кто-то сидел. Долго. Сидел и царапал стену — от скуки, от тоски, от безумия, от чего там царапают стены в ямах.

[Карта обновлена.]

Царапины были везде: палочки, крестики, кружки. Счёт дней, понял Шатилов. Кто-то считал дни. Палочки шли рядами, по пять, перечёркнутые. Он не стал считать сколько. Система посчитала за него, и он не стал смотреть на цифру.

А в одном месте, у самого кольца, на высоте груди, царапины были другие.

Он остановился.

Факел трещал. По камню бежали тени. Царапины на камне не были палочками. Они были буквами. Неровными, глубокими, процарапанными чем-то острым и твёрдым — может, гвоздём, может, звеном цепи, — и процарапанными не за день и не за два.

Здесь эти буквы никто не мог прочесть. Ни Тонда, ни Агата, ни хозяин, ни капеллан со своей птичкой. Ни один человек в этом мире, где лезут через нужники, колют в кулаке орехи и крестятся кругом с точкой.

Шатилов мог.

Он стоял и читал, и рука с факелом у него дрожала, и это была не дрожь голода.

Сверху свесился Тонда.

— Левый! Чего там? Чего застыл? Это чего, бесовские письмена?

Шатилов не ответил. Он читал. Медленно, по слову, шевеля губами, как первоклассник. Хотя мог прочесть сразу. Просто не верил, что читает.

«Ст. л-т П. А. Головин. 1942. Сталинград. Если ты это читаешь — ты такой же, как я. Третий камень от угла. Копай.

И не верь окнам».

Ольдржиху доложили за полночь.

Он не спал. Он теперь почти не спал: лежал в темноте в своей комнате над залом, слушал, как дышит рядом Дорота — ровно, неглубоко, притворяясь спящей, — и сжимал в кулаке пустоту. Орехи кончились три дня назад. Рука всё равно сжималась сама, по старой памяти, и хрустеть было нечему.

Стражник поскрёбся в дверь и сказал шёпотом, что бастард с конюшонком открыли решётку и полезли в королевскую яму.

Ольдржих встал. Дорота не пошевелилась. Он оделся, не зажигая света, взял со стола свечу и вышел.

* * *

Лестница в нижний подвал донжона была длинная. Он никогда её не любил.

Первый пролёт. Ступени широкие, ещё жилые, тут хранят пиво и солонину. Здесь ему было шестнадцать, когда он впервые увидел короля.

Не здесь, конечно. В Престоле, в Граде, на пиру. Он был тогда пажом у старого графа Мразека, отца нынешнего, и разносил вино. Король сидел во главе стола — огромный, седой уже, с короткой седой бородой, широкий, как дверь. Над столом стоял гвалт, паны орали друг на друга про пошлины с Прорвы, и вдруг король ударил ладонью по столу и рявкнул одно слово.

«Отставить».

Ольдржих тогда не знал, что это слово значит. Никто не знал. Такого слова не было ни в одном языке Короны. Но паны замолчали — все, сразу, как собаки, на которых цыкнул хозяин. А король засмеялся, протянул Ольдржиху кубок, чтобы налил, и, пока тот наливал дрожащими руками, потрепал его по голове. И сказал что-то на своём, на том странном языке, на котором иногда говорил сам с собой. Ласково. Что-то вроде «ма-ла-дец».

Ольдржих запомнил. Он запомнил на всю жизнь.

Второй пролёт. Тут уже кладовая, три замка на двери. Ключ от третьего у Дороты, потому что так спокойнее, потому что ключник вороват, это знают все, но другого ключника нет.

Здесь ему двадцать, и он едет через Хлумец в Голодный год.

Там было пусто. Деревни стояли целые — дома, заборы, колодцы, — только никого не было. Нет, были. В домах. На лавках, на печах, на полу у порога. Был такой год. Король тогда воевал с Липой — не потому что Липа что-то сделала, а потому что ему так было нужно, — и забрал из Хлумца всё зерно, до зёрнышка, для войска. А войско так и не пошло на Липу. Простояло всю зиму в лагере у Ока и разошлось весной. Зерно сгнило в королевских амбарах. А Хлумец вымер.

Никто не понимал зачем. Король никогда ничего не делал без смысла. Все это знали. Значит, смысл был, просто его никто не видел.

Молодой граф Мразек — Гинек, ему было тогда двадцать шесть, его отец к тому году уже умер — ехал рядом с Ольдржихом и смотрел на деревни. В Хлумце у него была мать, она гостила у сестры. Мать они нашли. Гинек долго стоял над ней. Потом сказал тихо, совсем тихо, себе под нос:

«Он их ест».

Ольдржих не понял тогда. Он понял позже.

Третий пролёт. Узкий, кривой, вырубленный прямо в скале. Свеча коптит, по стенам бегут тени, и камень под ногами мокрый.

Здесь ему двадцать один, и он стоит в Сеймовом зале.

Двенадцать человек. По одному от каждого графства. Кто-то сам граф, кто-то сын графа, кто-то меч графа. Ольдржих — меч Мразека. Его выбрали потому, что он сильнее всех. И потому, что король его помнил. Король пускал его близко.

Сейм шёл как всегда. Король сидел у окна — большого, стрельчатого, выходящего на Око, — и слушал, как паны жалуются. Он был уже старый, под шестьдесят, но всё такой же огромный, всё такой же широкий. Ольдржих стоял у стены с другими мечами и смотрел на него и думал, что король похож на гору. Что гору нельзя столкнуть.

Гинек Мразек встал и сказал. Не крикнул — сказал. Про Хлумец. Про мать. Про зерно, которое сгнило. Про то, что король ест людей. Не хлеб, а людей. Что после