Я стану лордом! - Иннокентий

— Что?

— Ты. — Она поднялась с колен. Медленно, не опираясь ни на что. Встала перед ним, прямая, худая, в чёрном. — Ты будешь здесь. Не мой Збынек. Не мой Ярек. Ты. Гарнизон за тобой уже ходит, как гусята. Ржига тебе в рот смотрит. Кузнец носит тебя на руках. Я это вижу. Я не слепая.

Шатилов молчал.

— Я спасаю сына, — сказала Дорота. — А ты что спасаешь, бастард? Чужой замок?

Он мог бы ответить. Он мог бы сказать, что спасает себя, что спасает людей во дворе, что спасает стену, которую держит. Всё это было бы правдой. И всё это было бы ей безразлично.

— Я могу пойти к нему, — сказал он вместо этого. — Прямо сейчас. С Барой и с запиской. Знаете, что он сделает?

Она знала. Он видел, что знала. Губы у неё сжались в нитку.

— Измена в осаду, — сказал он. — Он лорд. Он присягал. Он сам вешал за кашу. Как вы думаете — он сделает исключение для жены, которая продаёт его замок?

— Он не посмеет.

— Посмеет. И вы это знаете лучше меня.

Дорота смотрела на него. Долго. Потом — он увидел это — что-то в ней сломалось. Не сильно. Чуть-чуть, в самом основании, там, где держится всё остальное. Плечи опустились на палец. Пальцы на груди разжались.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Чтобы вы продолжали.

Она не поняла. Нахмурилась.

— Продолжали писать, — сказал Шатилов. — Каждую ночь. Три вспышки, записка, верёвка. Всё как раньше. Ружич не должен ничего заметить. Только писать вы будете то, что скажу я.

Дорота смотрела на него теперь по-другому. Не как на пустое место. Как смотрят на змею, которая вдруг заговорила.

— Зачем?

— Затем, что Ружич вам верит. Вы жена лорда. Вы знаете замок. Вы три недели пишете ему правду — а правду он проверял, и правда сходилась. Значит, если вы напишете неправду, он и ей поверит.

— А если я откажусь?

— Тогда я пойду к нему.

— А если соглашусь?

Шатилов помолчал. Он знал, что сейчас скажет. Знал, что это будет ложь. Он не умел лгать — никогда толком не умел, ни там, ни здесь. Но некоторые вещи говорят не словами, а лицом, и лицо у него было сейчас — лицо Вита, мягкое, молодое, честное лицо писаря, который всю жизнь заикался. Этому лицу можно было поверить.

— Я верну вам Збынека, — сказал он.

— Как?

— Пока не знаю. Но верну.

— Поклянись.

— Клянусь.

Дорота стояла и смотрела на него. Потом наклонилась, подняла с пола ключи и надела их на пояс. Ключи звякнули — все тридцать один, на разные голоса.

— Если обманешь, — сказала она, — я убью тебя сама. Своими руками. Без всякого Ольдржиха.

— Договорились.

Она пошла к двери. Он отодвинул засов, пропустил её. В дверях она остановилась.

— Бару отпусти. Она дура, она ничего не понимает.

— Отпущу.

— И не трогай её.

— Я не трогаю женщин, пани Дорота.

Она посмотрела на него ещё раз, долгим, тяжёлым взглядом, и ушла. А он остался в пустой часовне, перед каменным кругом с точкой, и сидел там, пока не взошло солнце.

* * *

Лаз Головина расчищали четыре ночи.

Работали втроём: Шатилов, Тонда и Вашек. Больше в яму никого не пускали, а решётку на лестнице Тонда каждый раз запирал за собой на тот самый ржавый замок, открывая и закрывая его своей шпилькой. Днём работать было нельзя: днём в подвале донжона ходили люди, ключник считал мешки, и стук мог услышать кто угодно.

Лаз шёл вниз и на юг. Узкий, на одного человека, ползком — местами можно было встать на четвереньки, местами приходилось ползти на животе. Стены были где каменные, где земляные. Через каждые три-четыре шага в стены были вбиты колья, старые, почерневшие, и между ними — переплетённые прутья. Так делают плетень. Головин делал плетень. Под землёй, в темноте, на цепи.

Как он ходил на цепи, Шатилов понял на вторую ночь, когда нашёл в лазе, в трёх метрах от ямы, кольцо. Такое же, как в стене ямы, только разогнутое. Кольцо было сломано. Распилено — долго, по одной стороне, чем-то тонким и твёрдым. Наверное, тем же гвоздём, которым он писал.

Завал был в пяти метрах от ямы. Свод там обрушился давно, лет семьдесят назад, и обвал слежался, как камень. Вашек разбирал его руками и подпирал свод новыми кольями. Шатилов оттаскивал породу в корзине. Тонда, самый маленький, лез вперёд и расчищал щели.

На третью ночь свод над Тондой просел.

Шатилов услышал это раньше, чем увидел: короткий хруст сверху и шорох сыплющейся земли. Тонда был впереди, в узком месте, на животе, и обернуться не мог.

[Угроза. Обрушение свода. 3 м.]

Строчка всплыла сама. Угроза была не Тонде — Тонда ему не присягал, за Тонду Система не волновалась. Угроза была ему самому: если сейчас сядет свод, то сядет до самой ямы.

Он схватил Тонду за ноги и рванул на себя. Рванул так, как не смог бы рвануть неделю назад. Мальчишка вылетел из узкого места, как пробка, и в ту же секунду там, где он только что лежал, свод сел. Тяжело, глухо, с плеском земли. Вашек сзади охнул и уперся спиной в свежую крепь.

Пыль оседала долго. Они лежали в лазе, втроём, тяжело дыша, и Тонда кашлял, а Вашек крестился своим кругом.

— Ещё бы чуть-чуть, — сказал Вашек.

— Не было бы, — сказал Шатилов. — Тонда, цел?

Тонда кашлял. Потом перестал кашлять и засмеялся — тонко, нервно, с всхлипом.

— Цел, — сказал он. — Цел, Левый. Ты меня как редиску из грядки.

* * *

В тот же вечер, когда они вылезли наверх, в подвал, Тонда сел на ступеньку и достал свой нож. Шатилов видел этот нож раньше: короткий, узкий, с наборной рукоятью, явно краденый.

Тонда полоснул себя по ладони. Поморщился. Протянул руку.

— По-старому, — сказал он. — Как Ржига.

Шатилов посмотрел на него. Мальчишке было пятнадцать. Худой, вертлявый, щербатый, врун и вор. Он сидел на ступеньке с порезанной ладонью и смотрел на Шатилова снизу вверх, и в глазах у него было такое, что Шатилов отвёл взгляд.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Не, — сказал Тонда честно. — Ржига говорит — так раньше клялись. Ну и я. Мне всё равно, кому клясться, а тебе вроде не жалко.

Шатилов достал свой нож.

Это была не первая присяга за эти дни. После Деда и после ям в нижнем дворе к нему приходили — по одному, неловко,