Я стану лордом! - Иннокентий

Шатилов ответил честно.

— Зерна — на восемнадцать дней. Если урезать пайки — на двадцать пять. Но на трети пайка люди не смогут держать стену. Неделя такой еды — и вылазку вроде той, со Збынеком, уже будет делать некому.

— Ключник говорит — на сорок дней.

— Ключник врёт.

Хозяин повернул к нему голову. Шатилов выдержал взгляд.

— Я сам считал, — сказал он. — Каждое утро. Ржи — тридцать один мешок. Ключник велит писать пятьдесят шесть.

Хозяин долго молчал.

— Почему не сказал раньше?

— Потому что не знаю, куда делось остальное. Если ключник просто ворует — это одно. Если он ворует и продаёт за стену — это другое. Я хочу знать, что из двух.

Хозяин хмыкнул. Это было почти одобрение.

— А дальше? Восемнадцать дней. Потом что?

Шатилов смотрел на лагерь. Он знал ответ. Знал давно — с того утра, когда впервые пересчитал мешки. Знал из книжек и из жизни: в каждой осаде, во все века, рано или поздно кто-нибудь произносит это вслух. И всегда это тот, кто считает.

— Лишние рты, — сказал он.

Хозяин не переспросил. Понял сразу.

— Старики, которые не могут держать оружие, — продолжал Шатилов ровно, как будто докладывал расход боеприпасов. — Дети. Бабы, у которых нет мужей на стене. Из ста двенадцати беженцев — человек шестьдесят. Вывести их за ворота. Тогда зерна хватит на двадцать восемь дней при нынешнем пайке. На тридцать пять — при урезанном.

— Их перебьют.

— Может быть. А может, и нет. Ружич пишет стихи и не любит уши. Посмотрим, не любит ли он резать стариков на глазах у всего края.

— А если любит?

— Тогда через месяц здесь не останется никого. Ни их, ни нас.

Хозяин долго смотрел вниз, на нижний двор, где у навесов горели маленькие костерки и сидели люди. Отсюда, сверху, они казались совсем маленькими.

— Ты понимаешь, что они тебя проклянут? — спросил он.

— Понимаю.

— Все. И те, кого выгонят, и те, кто останется. Бабы на стене будут плевать тебе вслед. Ты теперь не тот бастард, который спас нужник. Ты теперь тот бастард, который выгнал детей.

— Понимаю, пан Ольдржих.

Хозяин расколол орех. Последний — Шатилов видел, что в кармане у него больше ничего нет.

— Завтра, — сказал он. — На рассвете. Объявлю сам. А выводить будешь ты.

* * *

Их вывели на рассвете.

Шестьдесят три человека, Шатилов считал. Он стоял у ворот с книгой в руках, как писарь, которым и был, и вычёркивал имена. Старики, которых вели под руки. Бабы с детьми на руках и с детьми за подол. Девочка лет семи, которая несла на руках кошку и не хотела её бросать. Кошку ей разрешили взять. Мальчишка лет пяти, который не понимал, что происходит, и всё оглядывался на мать, оставшуюся во дворе. Мать была молодая, мужа у неё убили в первый день, и Шатилов вычеркнул её в списке тех, кто уходит, а потом, когда она вцепилась в ворота и закричала, вписал обратно. Это было неправильно и против расчёта. Он это сделал. Мальчишка ушёл без неё: его забрала соседка. Он всё оглядывался.

Старик Йост, который копал с ним подкоп, тоже был в списке. Он подошёл к Шатилову сам, тряся головой, остановился рядом и посмотрел на него.

— Я своё откопал, — сказал старик. — Знаю. Ты не гляди так. Я своё откопал.

И вышел за ворота.

Мост опустили. Люди пошли по нему — медленно, сбившись в кучу, — через ров, на дорогу, туда, где начинался склон и где в двухстах шагах стояли вражеские дозоры. Мост подняли за последним. Решётка упала.

Двор молчал. Потом кто-то из баб плюнул — в сторону ворот или в сторону бастарда, Шатилов не разобрал. Потом ещё одна. Потом какая-то старуха, которая осталась только потому, что её сын стоял на стене, подошла к Шатилову вплотную и сказала ему в лицо что-то такое, чего он раньше не слышал ни на одном языке. Шатилов выслушал до конца и не ответил.

Он поднялся на стену. Смотрел.

Люди шли по дороге к дозорам. Остановились, когда до дозоров оставалось шагов пятьдесят. Дозорные тоже стояли и смотрели. Долго. Потом один из дозорных поскакал к лагерю.

[Целей на дороге: 63.]

Минута. Две. Шатилов ждал. Рядом с ним на стене стоял Ржига, и Ружена со своей Тёткой, и ещё человек двадцать. Ружена держала арбалет взведённым, и пальцы у неё на ложе побелели. Шатилов не знал, в кого она собралась стрелять, если начнётся. Наверное, она тоже не знала.

Из лагеря выехала телега. Потом вторая. За телегами — люди, пешком, без оружия. Они дошли до кучки беженцев и остановились. С телег начали что-то снимать и раздавать.

Хлеб.

Шатилов видел, как старики берут хлеб и не верят. Как бабы суют хлеб детям. Как девочка с кошкой отламывает кусок и даёт кошке. Потом беженцев повели — не к лагерю, а мимо него, по дороге вниз, вдоль реки, к соседней долине. Их не трогали. Их провожали.

А из лагеря, от главного шатра, донеслось вдруг — тонко, далеко, но ясно — пение. Пели десятки голосов. Что-то торжественное, медленное, похожее на церковное.

На стене стояли и слушали.

— Вот сука, — тихо сказал Ржига. С восхищением. — Вот же сука толстая.

Шатилов понял сразу. Ружич не мог бы придумать лучше, даже если бы готовился месяц. Сегодня бастард из Вранова выгнал на смерть стариков и детей, а граф Ружич их накормил и отпустил с песнями. Завтра это будут знать во всех деревнях на три дня пути. Через неделю — во всём графстве. Кто здесь злодей, а кто добрый, — решено.

Голод — самое честное оружие в осаде. А жалость, оказывается, — второе.

Вечером пришло письмо.

— «Благодарю за гостей, — прочитал хозяин на ступенях. — Все накормлены. Сегодня у нас — пирог с голубями. Вилем».

На этот раз хозяин не засмеялся.

* * *

Ярек нашёл его на северной стене, в сумерках.

Мальчишка поднялся по лестнице, прижимая к груди свою книжку, остановился в трёх шагах и стал смотреть. Шатилов сделал вид, что не замечает. Ярек постоял, переминаясь, потом подошёл и сел рядом на настил, свесив ноги в щель между досками.

— Мать не велит с тобой говорить, — сообщил он.

— Тогда не