Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

— Имущество, — сообщил он с достоинством. — Я имущество, чего тут думать. Тягловое, между прочим. Пиши уже, братан, чего стоим, я вообще-то голодный!

Писарь обмакнул перо и добавил в строку ещё одну единицу имущества — кота. Себастьян, до сих пор дремавший у меня на луке седла, приоткрыл один глаз и медленно повернул голову к столу.

«Занятная у них тут опись, господин Морн. Впрочем, полвека назад в одном наместничестве меня записали как „кот при офицере, одна штука“, так что определённый рост налицо».

Нас записали, забрали серебро и махнули проезжать. Два человека, две химеры, кот и лошади. Интересная у нас компания…

В городе стоял ровный тяжёлый гул. За каждым вторым забором горн, при каждом горне молот, и сотня молотов, бьющих кто во что горазд, сливалась в один сплошной рабочий рокот. Который, судя по всему, тут не смолкал никогда. Вместе с гулом в лицо тянуло калёным железом и горелым маслом.

Над дверями лавок горели белые артефактные огни — средь бела дня, в полдень, когда солнце и так вовсю лупило. Вывески светились изнутри, цену на прилавке можно было прочитать не наклоняясь. В столице такой роскошью баловались разве что в центре города, да и то по праздникам. Значит, артефакты здесь дёшевы, а мастеров больше, чем заказов.

Уже кое-что.

— Огневая улица, — Вика кивнула направо, где над крышами дрожало марево. — Дальше водяная, за ней рунная и лекарская. Кварталы здесь делят по дару мастера, а не по товару: считается, что стихии в соседстве мешают друг другу.

— То есть лекаря в огневом квартале я не найду…

— Здесь тебе предложат разве что прижечь рану. Настоящие лекари все на своей улице, на другом конце города, и горнов там вовсе нет: они работают со стеклом, костью и травой, а металл заказывают у огневиков. Так что если понадобится и лекарь, и нож в один день, придётся немного поездить.

Говорила она уверенно, называла улицы и повороты раньше, чем они появлялись.

— Ты здесь бывала?

— Три лета подряд. — Вика придержала кобылу, пропуская телегу с бочками. — Отец возил нас на летние смотры. И приставил к нам Громобоя, чтобы мы не путались под ногами у взрослых.

— Громобой водил детей по мастерским?

— Громобой сам этим бредил. — Вика фыркнула. — У него дома под мастерскую отдан целый этаж, и он всерьёз считал, что наследники обязаны разбираться в артефакторике. Говорил, что в казну из таких вот кварталов идут огромные деньги, и человек, который однажды будет всем этим распоряжаться, должен своими глазами видеть, откуда золото берётся. Иначе для него это цифры в отчёте, а не живые люди с их изобретениями.

— Разумно, вообще-то.

— Он был прав, — согласилась она. — Но в шесть лет меня это не особо утешало.

Впереди из открытых дверей мастерской вылетел сноп искр, а следом на улицу выскочил подмастерье с дымящимся рукавом и без всяких раздумий сел в поилку для лошадей. Из дверей ему похлопали. Судя по тому, как слаженно хлопали, номер на этой улице шёл не в первый раз.

— И как проходили занятия?

— С утра и до темноты. Нас с братьями поднимали до рассвета, и дальше всё по одному распорядку: впереди Громобой, за ним мы гуськом, сзади охрана, а в мастерской уже стоят старшины и мастера в парадных фартуках, которые в тот день надевали первый раз в жизни. О нашем приезде им сообщали за неделю.

— И чему вас там учили?

— Первым делом клеймам. Каждый мастер ставит на своей работе личный знак, и по этому знаку ты сразу видишь, чья вещь у тебя в руках и сколько она стоит на самом деле. Двадцать шесть мастеров — двадцать шесть клейм, и все надо было знать наизусть, по порядку. — Она усмехнулась, но невесело. — Собьёшься посередине — начинай сначала.

— А потом?

— А потом нас учили отличать хорошее железо от плохого. — Вика повела рукой в сторону лавок. — Два слитка лежат рядом, на вид одинаковые, а один втрое дороже, потому что чище. Нас гоняли, пока мы не научились видеть разницу сами, без подсказки мастера. Дальше руны: почему на одной заготовке рисунок держится годами, а на другой через месяц осыпается в труху.

Мимо протащили тележку с готовым товаром, и зазывала при ней орал на всю улицу, что подковы мастера Фомы держатся три года, а кто скажет иначе, тот полный идиот и олух.

Так себе рекламная кампания, если честно.

— И всё это в шесть лет… — протянул я.

— И всё это в шесть лет, — подтвердила девушка.

— Тяжёлое у тебя было детство.

— Нормальное, — пожала плечами Вика. — Да и не в занятиях ведь было дело. Нас поселили в доме наместника, где окна детской выходили на улицу. И каждое утро под этими окнами местные мальчишки бежали купаться на речку. Босиком, с полотенцами через плечо, и орали так, что слышно было каждое слово. Две недели подряд, в одно и то же время. Они бежали на речку, а мы шли к артефакторам.

— А отца попросить? Он бы отказал ребёнку в одном купании?

— Не отказал бы. Он бы и сам предложил, если бы заметил. — Вика подняла голову и прищурилась от слепящего солнца. — Только я не стала просить. Мне было шесть, но я уже понимала, какая на мне лежит ответственность.

Она помолчала, глядя вперёд, на дрожащее над крышами марево.

— Эти люди у горнов работают на корону. Корона даёт им право на работу, корона берёт с них плату, корона решает, кому дать денег на развитие, а кого прикрыть за неправильные… кхм… методы работы. И решать это однажды буду я или кто-то из братьев. И было бы странно пропускать такие важные лекции только ради того, чтобы окунуться в прохладную водичку.

— Ты была довольно смышлёным ребёнком.

— В шесть лет я понимала ещё кое-что. — Уголок рта у неё дрогнул. — Рядом стояли братья. Оба старше, оба с первого дня ждали, когда девчонка запросится домой. Они даже поспорили на пару золотых, что меня хватит в лучшем случае до обеда.

— И сколько ты продержалась в итоге?

— До конца, конечно. — Вика придержала кобылу, пропуская мальчишку с пустой корзиной. —