Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов
Золотой. За право потратить в этом городе собственные деньги.
Быстро работают, черти. Им хватило нескольких секунд, чтобы сложить два и два: даже ссыльный наследник Морнов по-любому при деньгах, да и обе мои спутницы одеты не по-деревенски. Значит, можно попробовать нагреться, пока приезжий не разобрался, как тут всё устроено.
Схема была старая как мир и работала на двух породах приезжих: на тех, кто в городе впервые, и на тех, у кого кошелёк потяжелее. Первый не в курсе, что никакого разрешения на артефакторов в природе не существует. Второй в курсе, но платит: время и лицо ему дороже золотого, а торговаться у ворот при сотне зевак — удовольствие ниже среднего.
И самое интересное, что стражники при этом ничем не рисковали. Даже когда завтра приезжий узнает от местных, что его развели ещё на въезде, жаловаться он не пойдёт.
А зачем? Чтобы объявить на весь город, что тебя, взрослого здорового лба, обули у ворот, как деревенского простофилю? И кто с тобой потом дела иметь станет, если ты с двумя провинциальными стражниками не справился?
Нет уж, дешевле было промолчать и списать пару золотых на дорожные расходы.
Красиво придумано, ничего не скажешь.
Так что я не стал спорить и бегло пробежался по нему оценкой.
«Гаврила Пятков, стражник надвратного караула. Дар: отсутствует. Состояние: скука (58%), азарт (26%), опасение (7%). Скрытая информация: третий месяц ходит к жене своего старшего, когда тот выходит на сверхурочные смены».
Надо же, какой любвеобильный.
Как раз в этот момент в хвосте очереди заругался возчик, которому не давали проехать, — и старший наконец слез с бочки, поддёрнул пояс и пошёл туда, разбираться. Неторопливо, вразвалочку, как ходят люди, точно знающие, что без них там всё равно ничего не решится.
Вот и славно. То, что я собирался сказать, было предназначено ровно для одной пары ушей, и если бы вторая пара осталась сидеть в трёх шагах под навесом, разговор вышел бы совсем другим и куда более шумным.
Я спешился, бросил повод Сизому и подошёл к столу вплотную.
— А если вместо платы за разрешение я предложу вам сделку?
Стражник с писарем переглянулись, и первый качнул головой с той ленивой снисходительностью, с какой отмахиваются от разносчика, предлагающего у ворот чудодейственную мазь.
— Мы люди маленькие, нам ваши сделки и проценты с продаж без надобности. Плати сейчас, золотом, или разворачивай коней. — Он подался вперёд и уронил ладонь на рукоять меча. — Или у тебя какие-то проблемы?
Краем глаза я поймал лица обеих спутниц. Мира подалась вперёд в седле, Вика откинулась назад — обе с одинаковым любопытством, будто им прямо у ворот бесплатно показывали представление и теперь оставалось только дождаться, когда всё перейдёт к привычному мордобою. Но я человек благородный, аристократичный и уставший с дороги, а потому решил всё-таки начать с дипломатии.
— Вы, кажется, меня не поняли, — улыбнулся я как можно невиннее. — Речь о том, чтобы вы не просто пропустили нас по обычной пошлине. Вы ещё расскажете, кто из здешних артефакторов работает на совесть, а кто продаёт пустышки в красивом корпусе, и с кем из местных лучше не садиться за один стол. И самое главное: если кто-нибудь у этих ворот начнёт спрашивать про меня и моих людей — вы быстро найдёте способ сообщить мне об этом раньше, чем он войдёт в город.
Гаврила несколько секунд смотрел на меня, непонимающе хлопая глазами. А потом заржал — громко, от души, запрокинув голову, — и начал разворачиваться к следующему гостю.
— Иди отсюда, ссыльный Морн. Нашёл с кем шутки шутить…
Кинжал вышел из ножен коротко, без замаха, и лёг ему под ребро раньше, чем он успел договорить. Со стороны это выглядело как ещё один разговор вполголоса: два человека стоят близко друг к другу, один слушает, другой объясняет. Ни люди в очереди, ни писарь, ничего не заметили.
— А теперь слушай внимательно, потому что повторять я не стану, — сказал я тихо. — Свои фокусы с разрешениями оставь для столичных мальчиков, которые ездят с папиными деньгами. Ты сейчас проведёшь всё как положено, по закону и по правилам. Иначе старший твоей смены сегодня же узнает, кто именно скрашивает его жене долгие ночи, когда он выходит на дежурство. А если тебе вдруг захочется поспорить, я решу вопрос прямо здесь, и к этой женщине ты потом сможешь ходить разве что чисто поболтать. Кивни, если понял.
Гаврила кивнул. Судорожно, одним движением подбородка, стараясь при этом не шевельнуть ни единой другой мышцей.
Вокруг ничего не изменилось: перо писаря всё так же скрипело по серой бумаге, у телег с рудой старший втолковывал возчику что-то длинное и убедительное, над навесом звенела мошка. А Гаврила стоял серый, как позавчерашняя каша, и дышал мелко и часто, боясь набрать полную грудь воздуха. На висках у него выступил пот, а губы шевельнулись раньше, чем он решил, что говорить.
— Откуда… — Он сглотнул и начал заново, шёпотом: — Откуда вы знаете?
— А вот это уже не твоё дело.
Я убрал кинжал так же незаметно, как достал, отступил на полшага и хлопнул его по плечу — крепко, по-приятельски. Гаврилу качнуло. Со стороны мы по-прежнему выглядели двумя мужиками, которые просто славно поболтали.
— Так что там с разрешением?
— Не надо никакого разрешения… Это для гильдейских. — Он откашлялся и полез пальцем за ворот. — Пошлина с человека десять серебром. Химеры и животные — по два, как имущество.
Мира усмехнулась и промолчала. Писарь макнул перо в чернильницу и застрочил.
А вот Сизый молчать не стал.
— Как имущество⁈ — Он вскинулся так, что пони под ним переступил ногами. — Э, командир, ты вообще видишь, с кем разговариваешь? Я боевая химера! Побольше уважения!
— С боевых десять, как с человека, — сказал стражник, не поднимая глаз. — С предъявлением гильдейской бумаги о ранге.
— А если бумаги нет? — хмуро спросил Сизый.
— А без бумаги два, как за имущество.
Голубь набрал воздуха и уже открыл клюв, но я обернулся к нему первым.
— Мы сэкономим восемь серебром, Сизый. Это два пирожка. И на третий почти хватит.
Тишина.
Он посмотрел на меня, потом на книжицу писаря, потом куда-то в сторону лотка, который дымил за очередью. Вика сзади фыркнула в кулак, а Мира даже не пыталась спрятать улыбку.
Борьба гордости с желанием хорошо