Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Боюсь, что так.

— Чего он на вас взъелся-то?

— Это долгая история. Если сократить и упростить, то он хочет быть первым и лучшим, а для этого меня надо устранить.

— А вам, значит, обязательно самому надо быть первым и лучшим?

— Нет, мне надо, чтобы обо мне вспоминали как можно реже. Будь Зиновьев хорошим человеком, я хоть вчера вручил бы ему пальму, перекрестил и оставил с озадаченным лицом. Но Зиновьев — лжец, манипулятор и убийца.

— Убийца? — вздрогнул Игнат.

— Увы. Твои родители для него — пешки на шахматной доске. Да и все люди тоже. Если будут создавать проблемы, он найдёт способ их устранить. Поэтом, Игнат, я сейчас ничего не буду делать по поводу твоих родителей. Он именно этого и хочет. Чтобы я в истерике метался туда-сюда, залечивая симптомы, тогда как болезнь будет прогрессировать.

— Но отец сопьётся! Он уже… Неужели ничего нельзя сделать⁈

— Мне — нет. А вот ты что-то можешь.

— Что⁈

— Не знаю, Игнат. Ты его сын. Если хочешь спасти отца — сделай что-нибудь. Сделай так, чтобы ему не хотелось пить.

Игнат опустил голову и думал несколько минут. Потом сказал:

— Я могу переехать к ним.

— Разумно. Квартира, говорят, большая.

— Я совсем не хочу уже жить с родителями.

— И это понимаю. Самостоятельность затягивает.

— Но буду.

— Ты молодец, Игнат. Действуй.

— А вы?..

— Что-то буду делать и я.

* * *

Мне действительно оставалось делать только «что-то». Совершать хаотические благодеяния городу только чтобы затмить Зиновьева?.. Почему-то мне кажется, что он меня элементарно размером своего состояния на этом поле уделает. Я, конечно, далеко не бедный человек, однако всё, что имею, я получил за каких-то два года. Зиновьев же принадлежал к роду, который веками приумножал богатства. Тут я иллюзий не строил.

Я делал «что-то» сообразно своим представлениям о прекрасном. Пришёл к Жидкому в кабинет. Выглядел Фадей Фадеевич так, будто стал иметь ночами скверный сон. Даже мне не сказать чтобы сильно обрадовался.

— Искренне надеюсь, что вы по делу, — буркнул он.

— Сам надеюсь…

— Давайте без шуток. К сути.

— Давайте. Простите проституток.

— Простите?

— Проституток.

Жидкий грянул кулаком по столу, вскочил и заорал:

— Вы издеваться изволите⁈ Я вам русским языком дал понять, что занят, а вы шутки шутите⁈

— Никаких шуток. Помните тех проституток, которых арестовали за вооружённый захват борделя? Отпустите их. Ну, пожалуйста.

Жидкий чуток присмирел и опустился на стул.

— Ах, вот вы о чём…

— Ну да, об этом. Всё же, согласитесь, у девушек были причины повести себя столь девиантным образом. Это их ни в коем случае не оправдывает с точки зрения морали, но закон, я считаю, мог бы и прислушаться. Они были в отчаянии и, по сути, боролись за свою жизнь, свободу и прочие прелести, гарантированные конституцией Российской империи. Не будем забывать и про то, что бордель, в котором они всё это исполняли, с точки зрения закона, находится в серой зоне. Проституция формально вне этого самого закона. Когда две банды устраивают разборки, полиция же, как правило, не вмешивается. До тех пор, пока не пострадают мирные граждане. Вот и тут…

— Вы, Александр Николаевич, полнейшую чушь несёте, не зная ни полицейской службы, ни юриспруденции.

— Это я могу, да.

— Но я вас понимаю.

— Неужели?

— Разумеется. Я не слеп. Газеты читаю. Понимаю, что у вас с Зиновьевым идёт война, в благополучном разрешении которой я заинтересован. Под «благополучным» я понимаю такое разрешение, согласно которому Зиновьев лишается свободы.

— Это потому, что мы друзья?

— Нет. Я не смешиваю личное и службу. Это потому, что у меня чутьё на злодеев, и Зиновьев — самый настоящий негодяй. Я в Москву отписал ещё давно, там под него роют, это не сомневайтесь, но пока что никаких новостей нет.

Жидкий помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Ну и ещё, мне до смерти надоел Черёмухов. Невыносимый человек. Как, должно быть, и все творческие люди. Сплю и вижу, как он от меня съезжает. Впрочем, нет, вру: не сплю. Этот негодяй имеет обыкновение вести ночной образ жизни. Который почему-то сопряжён с диким грохотом. Почему писатель может так грохотать по ночам, вы не знаете? Как по мне, всё очень просто: сел за стол, пиши.

— Если бы! А вдохновение? Его ж ловить надо, по дому бегать. Вещи ронять.

— Вот этим он и занимается. Ладно, к делу. Вам дозарезу нужна хорошая пресса, это я понимаю. И проститутки эти не сказать чтобы сильно были нужны.

— Они ведь уже осуждены?

— Нет, затягиваю это дело.

— Вы⁈

— Я, я. Не смотрите на меня так, это не из человечности. Просто они — свидетели по делу Зиновьева. Когда-нибудь их показания станут крохотной копеечкой, добавленной к общей сумме. И Зиновьев может это понимать. Поэтому держать их в тюрьме или в остроге было бы опрометчиво…

— Погодите. Постойте, Фадей Фадеевич! Вы что — их тоже у себя поселили⁈

— Молчите вы!

— Да я немым родился…

— Вот и весьма благоразумно с вашей стороны было.

— Супруга оценила?

— Супруга моя — великая женщина с безграничным пониманием.

— Моя тоже. При других обстоятельствах я бы провозгласил тост за великих женщин с безграничным пониманием.

— Формально вы можете внести за них залог, забрать на поруки, как того же Кузьму Догадкина. Однако нужно точно решить, что вы с ними будете делать после. Как вы понимаете, почти все варианты заведомо проигранные. Позволите вернуться к ремеслу — позор на вашу голову, загоните в очередной барак учиться, скажем, печатать на машинках — пародия на Зиновьева. Ну и, полагаю, очевидно, что сформировать из них штат своей прислуги — это тоже не вариант. Нужно что-то такое, чтобы и девушки, и общество остались довольными. А как показывает мой жизненный опыт, случаи, когда индивид и общество довольствуются одним и тем же, крайне редки. Случаев же когда индивид, стоящий за чертой закона, доволен тем же, чем общество, вовсе не припомню.

— Верно рассуждаете, сам уже на сто рядов передумал. Пожалуй, некоторое решение у меня есть, однако оно, разумеется, будет небесспорным.

— Разумеется, оно же ваше.

— Даже не спросите, в чём оно заключается?

— Нет, к чему? Я, вероятнее всего, буду шокирован и воспрепятствую, а вы меня каким-то невероятным образом объегорите.

— Ну вот, что же вы так… Я смущаюсь теперь.

Когда мы уже всё подписали, и я встал, чтобы уйти, Фадей Фадеевич вдруг заметил вполголоса:

— А вы знаете, Александр Николаевич, в вас ведь тоже это есть…

— Что именно? — повернулся я.

— Я говорил, что у меня чутьё на злодеев, нарушителей