Я стану лордом! - Иннокентий
Он стоял на ступенях, неподвижно, и лицо у него было серое. Не испуганное и не злое. Просто серое.
В опущенной левой руке у него были орехи. Шатилов видел, как пальцы разжались. Сами. Орехи выпали и покатились по ступеням вниз, подпрыгивая, — один, второй, третий, — и замерли у самых ног Шатилова.
Хозяин смотрел на него. Не на завал. Не на людей. На него.
Потом повернулся и ушёл наверх, не сказав ни слова.
* * *
У убитого здоровяка с кайлом на поясе висела холщовая торба. В торбе были полкаравая, шмат сала, луковица и плоская фляга с чем-то крепким. Шатилов забрал всё. Ему никто не возразил. Флягу он отдал Оте, сказав, что подвал кончился. Ота принял её как причастие.
А в рукаве у здоровяка, свёрнутый трубкой, лежал пергамент.
Шатилов развернул его при свете фонаря. Там был чертёж. Неумелый, но понятный: квадрат замка, башни кружками, ворота. И отдельно, крупнее, — северная стена, а под ней — подвал. С бочками. Со ступенями. С пометкой, где стена тоньше всего. Подвал был нарисован так, как может нарисовать только тот, кто в нём бывал. Чернилами, мелко, аккуратно.
Сапёры знали, куда копать. Им показали.
Шатилов свернул пергамент, сунул за пазуху и никому ничего не сказал. Показать он успеет. Сначала надо понять кому.
* * *
[Доступно очков: 2.]
Он сидел на своём тюфяке в каморке без окна, жевал чужое сало с чужим хлебом и смотрел на строчку.
[Сила: 8.]
[Ловкость: 8.]
[Выносливость: 5.]
На этот раз он не торопился. Он вспоминал подвал: как сердце лезло в горло через двадцать минут кирки, как плыли мушки, как он сидел у стены и не мог встать, пока Ота молотил за троих. Сила у него теперь была — худо-бедно, на кирку и на дверь. А вот всё остальное в этом теле кончалось быстрее, чем начиналось.
Он ткнул взглядом в «Выносливость».
[Выносливость: +2.]
[Перестройка: 6–8 ч. Требуются питание и сон.]
[Ускоренная перестройка: доступна. Риск: высокий.]
— Нет, — сказал он. — Без ускоренной. По-нормальному.
[Перестройка начата.]
Ничего не произошло. Ни коловоротов, ни треска. Только стало вдруг очень тепло, а потом жарко, и хлеб в руке сделался тяжёлым. Он доел, через силу, всё, до крошки, и лёг. На живот, потому что спина ещё не зажила.
Жар шёл изнутри, медленный, тягучий. Ломило кости — не остро, а тупо, глубоко, будто после первого дня на полигоне, когда тебе восемнадцать и ты ещё ничего не умеешь. Сердце билось медленно и сильно. Ему казалось, что он слышит, как оно растёт.
Он начал проваливаться. В темноту, в жар, в какой-то полусон, где пел мальчишка про гусей, а потом переставал. И снова пел. И снова переставал.
Свет.
Шатилов открыл глаза. Над ним стоял человек со свечой.
Свеча была та же, что в подвале. И человек тот же. Хозяин стоял в узкой щели каморки, пригнувшись под лестницей, огромный, заслонив собой весь проём, и смотрел на него сверху. Долго. Свеча капала воском ему на пальцы, а он не замечал.
Шатилов лежал и не шевелился. В голове плыло от жара, и он не был уверен, что это не сон.
— Кто научил тебя кричать «отставить»? — спросил хозяин.
Тихо. Почти шёпотом. Совсем не тем голосом, каким он приказывал вешать и пороть.
Шатилов был наполовину во сне, в жару, в перестройке. Он не успел подумать, что нужно соврать. И не захотел бы, наверное.
— Армия, — сказал он.
Хозяин молчал. Капля воска упала ему на руку, застыла.
Он смотрел на Шатилова так, как смотрят в лицо давно умершему, которого вдруг встретили на улице. Без страха. Почти без удивления. С какой-то старой, тяжёлой усталостью, которой Шатилов в нём раньше не видел.
— Так кричал один человек, — сказал хозяин.
Он помолчал.
— Я его убил.
Он повернулся и ушёл. Свет поплыл по ступеням вверх, стал маленьким и исчез. А Шатилов лежал в темноте, в каморке без окна, и жар перестройки шёл по нему волнами, и он долго не мог уснуть.
Глава 4
Утром Шатилов проснулся мокрым, как после бани, и очень лёгким.
[Перестройка завершена. Выносливость: 7.]
Он сел на тюфяке и подышал. Просто подышал — глубоко, до самого дна, и выдохнул. Лёгкие, которые вчера в подвале горели после двадцати минут кирки, открылись, как ставни. Сердце стучало ровно, без суеты. Он встал, и голова не закружилась. Это было так непривычно, что он засмеялся.
Две единицы, подумал он. Всего две. А ощущение — будто сбросил десяток лет. Хотя сбрасывать было нечего: телу было девятнадцать. Скорее, догнал свои девятнадцать.
Спина ещё болела. Шея под повязкой тянула и чесалась — заживала. В животе снова было пусто, но уже по-людски.
Он вышел во двор, и первое, что услышал, — своё имя.
— …Вит! — орали из-за стены. — Для бастарда Вита! Слышите там? Для Вита!
На дороге, у самого рва, гарцевал вчерашний герольд в серебряно-красном. Рядом стоял арбалетчик. Шатилов поднялся на стену как раз вовремя, чтобы увидеть, как арбалетчик стреляет. Болт перелетел через зубцы и воткнулся в доски галереи в двух шагах от Ржиги. Ржига покачал головой, выдернул его и снял привязанную бумажку.
Посмотрел на неё. Посмотрел на Шатилова.
— Тебе, — сказал он. — Читать-то я не умею, а тут, слыхал, кричали — Виту.
На стене стало тесно. Стража, ополченцы, бабы, которые носили воду, — все повернули головы. Шатилов развернул бумагу. Почерк был красивый, с завитками, буквы ровные, как солдаты на смотру.
— Ну? — не выдержал кто-то.
— «Тому, кто убил моих кротов, — прочитал Шатилов вслух. — Говорят, это бастард по имени Вит. Приходи ужинать, Вит. Место за столом есть. Вилем».
И ниже, другими, совсем мелкими буквами, стихи:
— «Кто роет яму под чужим порогом, тот угодит в неё, как учит Бог. А кто навстречу рыл — тому дорога ко мне на ужин, на телячий бок».
Кто-то хрюкнул. Кто-то заржал в голос. Ржига почесал под нашлёпкой.
— Это чего, — спросил он, — стихи, что ли?
— Стихи.
— Плохие?
— Очень.
Ржига кивнул, удовлетворённый. Толпа на стене развеселилась, начала пересказывать друг другу про телячий бок, и через минуту история пошла гулять вниз, во двор, обрастая подробностями.
Шатилов не смеялся. Он стоял и смотрел на бумагу.
Бой в подвале кончился за полночь. Знали о нём десять человек, кто копал, хозяин, который спустился на шум, и, может, ещё кто-то из стражи у подвала. Утром, едва рассвело, граф по