Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Бродить в полях, ничем,

ничем не беспокоясь,

По васильковой синей тишине.

(музыка Владимир Шаинский, слова — Михаил Танич)

Мишка так и замер с открытым ртом, а мужики в палате притихли, заворожённые пронзительной глубиной этой ещё не написанной песни.

Как назло, дверь в палату была не закрыта, и, подняв глаза на середине припева, я снова обнаружил в дверях посторонних людей — все стояли в проходе и внимательно слушали. Но самое удивительное — там же, в первых рядах, стояли те самые две наглые практикантки с открытыми ртами.

Допев до конца, я протянул Мишке гитару, чтобы тот убрал её обратно под кровать: а то сейчас придёт мой лечащий врач и выпишет меня раньше времени за нарушение больничного режима — это раз. А второе: он увидит, что его сотрудницы бездельничают, слушая, как я тут песни распеваю, и кого‑нибудь накажет, ведь персонал побросал всех пациентов на произвол судьбы.

И тут снова началось привычное: «Лёшка, ну давай ещё одну!» — и прочие уговоры в духе: «Ну тебе что, жалко, что ли?»

— Так, уважаемые, — строго сказал я, мгновенно включив комсомольского лидера. — Песню я пел для своего друга Михаила Смирнова, и договаривались мы с ним только на одну‑единственную. Так что идите‑ка занимайтесь своими делами и не мешайте мне спокойно болеть.

Однако народ расходиться не желал, хотя Мишка уже убрал инструмент под кровать. Тут вдруг позади толпы раздался строгий голос:

— Так, товарищи, что у нас здесь за партсобрание? Панова и Векшина, вам в какой палате положено быть? Ну‑ка марш на своё рабочее место! А вы‑то, Марина Игоревна, взрослая, опытная медсестра, а распорядок нарушаете. Нехорошо это.

— Арсений Павлович, — не сдавалась Марина, — если бы вы слышали, как этот мальчишка поёт, вы бы сами не удержались и стояли слушали! Уверяю вас!

— Действительно? — поднял он брови.

И тут народ снова начал меня просить, чтобы я спел. Да и лечащий врач как‑то вскользь намекнул, что знает про мои вечерние концерты и, если я спою ещё одну песню, ничего страшного в отделении за это время не случится. Он даже процитировал строчку из старого фильма: мол, «Нам песня жить и любить помогает».

«Вот же настырные какие», — подумал я.

Бедный Мишка Смирнов снова полез под кровать за инструментом и так неудачно нагнулся, что половина попы у него вылезла из брюк на всеобщее обозрение. Появившиеся в дверях практикантки тут же захихикали, зажимая ладошками рты.

Я взял гитару в руки и попытался устроиться поудобнее, подкладывая подушку между спинкой кровати и своей спиной, но с инструментом в руках сделать это было не так‑то просто.

Увидев мои мучения, Арсений Павлович, почесав подбородок, посмотрел на практиканток и строго сказал одной из них:

— Панова, помоги юному дарованию поудобнее устроиться.

Та тут же метнулась к моей койке и, пока поправляла подушку, нагнулась поближе и тихо шепнула мне на ухо:

— Прости, не знаю, что на меня вчера нашло. Мне, честно, очень совестно, что я себя так повела.

Вот это меня реально тронуло. Не то чтобы она извинилась — а то, что нашла в себе смелость это сделать. А это дорогого стоило. Да я сам, пожалуй, скорее всего, ни за что не пошёл бы извиняться первым.

Вот, оказывается, что такое правильное воспитание в СССР. А всякий, кому не лень, в моё время ругал совок. Козлы.

В общем, я решил спеть следующую песню именно для этой девчонки. И пусть я вчера чуть не получил по шее из‑за её выходки, теперь это уже не имело значения. Извинения приняты.

Взял первый аккорд и запел, стараясь, чтобы голос звучал мягко и без лишнего надрыва.

Тихо лужи покрывает лёд,

Помнишь, мы с тобою

Обнимались ночи напролёт

Под шум прибоя?

Это лето не вернуть уже, я знаю,

Но когда печаль в моей душе,

Я вспоминаю…

Практикантка Панова замерла у края моей кровати, глядя на меня во все глаза, а я смотрел прямо на неё. Сделав на гитаре короткий, красивый проигрыш, я снова опустил взгляд на лады и запел припев, набирая силу в голосе:

Яхта, парус, в этом мире только мы одни,

Ялта, август, и мы с тобою влюблены.

Яхта, парус, в этом мире только мы одни,

Ялта, август, и мы с тобою влюблены.

Пока я допевал, народ в коридоре, моментально уловив простой и чёртовски прилипчивый мотив этой песни, на последнем припеве уже вовсю задорно и дружно мне подпевал. А мужики в палате слаженно хлопали в ладоши, отбивая такт мелодии.

Арсений Палыч довольно хмыкнул, одобрительно качнув головой, но шутки шутить больше не стал. Он решительно хлопнул в ладоши, мгновенно превращаясь из ценителя прекрасного в строгого врача хирургического отделения:

— Так, товарищи, хорошего понемножку! Песни — это, конечно, замечательно, но распорядок дня никто не отменял. Все за работу, а больные — марш по койкам отдыхать и набираться сил!

Народ нехотя, со вздохами, принялся расходиться. Марина Игоревна подхватилась и первой убежала по делам. Мужики и женщины из соседних палат потянулись к себе, кивая уважительно в мою сторону. Я бережно передал инструмент Мишке, который со второй попытки, уже более аккуратно, без конфузов задвинул чехол под кровать, а сам решил наконец сделать то, что хотел ещё перед приходом Смирнова.

Из-за всех этих музыкальных дел и просьб слушателей я так и не дошёл до заветной двери в конце коридора, а зашитое пузо уже откровенно и настойчиво намекало, что тянуть больше нельзя. Кое-как поднявшись и придерживая рукой ноющий живот, я медленно побрёл по коридору прямо к сортиру.

И надо же было такому случиться — у того самого кабинета, обозначенного буквами М и Ж, я снова пересёкся со вчерашней парочкой. Только на этот раз никакого кокетства или ухмылок на их лицах не было. Смущённая Панова и её подруга Векшина перегородили мне дорогу, переглянулись, и Панова, сделав шаг вперёд, заговорила уже совершенно нормально, без прежней дурости:

— Лёш, постой секунду… Мы извиниться хотим. Обе. Ты прости нас за вчерашнее. Мы-то по глупости подумали, что ты какой-то зазнайка местный, комсомолец правильный, ну и решили тебя немного проучить, поиздеваться. А ты оказался нормальный парень. И поёшь просто потрясающе.

— Ага, — робко поддакнула Векшина, пряча руки в карманы халата. — И девушка у тебя… Красивая она очень. Вы отличная пара, правда. Извини нас.

— Ладно, девчонки, проехали, —