Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

— Да ладно, Тань, это я так, для поддержания разговора. — Я сделал серьёзное лицо и заглянул ей в зелёные глаза. — Эх, знаешь, Танюх, как же я соскучился по нашим встречам…

Я осторожно положил руку ей на упругое бедро и мягко сжал его пальцами.

— Ты, блин, даже не представляешь.

Танька не стала строить из себя недотрогу. Она ласково приобняла меня за шею и нежно прижалась горячими губами куда-то в район шеи.

Нам никто не мешал, и мы уже минут как десять самозабвенно сосались, наслаждаясь друг другом и начисто забыв обо всём на свете.

Мои бушующие гормоны буквально орали дурниной: «Возьми её прямо тут, в этом тёмном уголке!» Но здравый смысл, слава богу, вовремя включил тормоза. Что будет, если нас кто-то застукает? Это же какой позор на всю больницу!

Мне-то, если совсем начистоту, было глубоко пофигу, а вот для приличной девушки в эпоху СССР подобный конфуз был равнозначен потере уважения. Клеймо местной шалавы или шлюхи приклеилось бы к Таньке намертво — до конца жизни не отмоешься. Что уж скрывать, сейчас я хотел её просто до безумия, но, чёрт побери, было нельзя. Надо держать себя в руках.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, выяснилось, что сделали мы это очень вовремя. Совсем рядом, за поворотом, раздался отчётливый стук каблуков. Через секунду в наш тёмный закуток решительно вошла женщина в белоснежном, идеально отутюженном халате.

Увидев нас, она удивлённо приподняла брови:

— А вы что тут делаете, голубки?

— Да ничего, сидим, общаемся, — прямо на ходу я выстроил спасительную легенду, преданно глядя невинными глазами на неё снизу вверх. — Просто там, в вестибюле, парадные двери туда-сюда постоянно хлопают, сквозняк, ногам холодновато. А здесь укромно и не дует совсем.

— А, понятно, — хмыкнула дамочка.

Она протянула руку, с громким щелчком повернула тумблер рубильника прямо над нашими головами, заливая маленькое помещение ярким светом, и достала из кармана связку ключей. Только сейчас я удосужился поднять глаза на массивную деревянную дверь, возле которой мы устроились, и мгновенно понял, почему тут народ особо не шастает. На блестящей табличке строго значилось: «Самойлова М. В. Главный врач».

Вот это мы удачно сели, ничего не скажешь! Прямо в логове хозяйки больницы.

Мы с Танькой инстинктивно дёрнулись было встать, чтобы ретироваться обратно в вестибюль, но главврач остановила нас вполне благожелательным жестом:

— Да ладно, молодёжь, чего уж там, сидите.

Она отперла замок, зашла к себе в кабинет, а через полминуты вернулась, держа в руках толстую папку с чьей-то историей болезни. Спокойно заперев дверь, Самойлова снова вырубила свет, оставив нас в привычном полумраке, и по-хозяйски застучала каблуками обратно по коридору.

Стоило её шагам затихнуть, как мы с Танькой синхронно прыснули от нервного смеха, едва сдерживаясь, чтобы не заржать на всю округу.

Мы ещё немного посидели в укромном закутке возле кабинета главврача, от души смеясь над нелепостью всей этой ситуации, а потом я проводил Таню до стеклянных дверей вестибюля.

На прощание она снова прильнула к моим губам. Мне показалось, что они пахли парным молоком, а её волосы — детским мылом.

— Люблю тебя, Гаранин, — тихо, почти на ухо прошептала она.

В ответ я обнял её ещё крепче, легко проведя ладонью по круглой упругой попке.

Танька пообещала заглянуть завтра сразу после школы, выскользнула из моих объятий и поспешила домой.

Я поднимался по лестнице на третий этаж, придерживая рукой ноющий живот, и с каждым шагом на душе становилось всё тоскливее. Я оставался здесь, в этих больничных стенах, а моя принцесса уехала. Наверное, у каждого в жизни бывает такое щемящее чувство после расставания. Впрочем, вместе с этой тоской в голове крутилась и другая, куда более приземлённая мысль: я был чёртовски рад, что Таньке сегодня не попались на глаза те две пигалицы из мединститута. Учитывая её недавний настрой, дело запросто могло дойти до крупной ругани, а то и до рукоприкладства прямо в больничном вестибюле — но, слава богу, обошлось.

Придя в палату, я вытащил из чехла шестиструнку, поудобнее устроился на койке и принялся тихонько, едва касаясь струн пальцами, вспоминать одну мелодию. К собственному удивлению, в памяти всплыла грустная песня «Город золотой» в исполнении Бориса Гребенщикова. Петь её здесь и сейчас я, конечно, не собирался, да и в будущем, пожалуй, тоже не стану — слишком уж она мудрёная для простого советского человека, не поймут-с. Одним словом, время этой песни пока не пришло. Но сама музыка была невероятно красивой, глубокой, а главное — стала для меня отдушиной после того, как Танюха уехала. Хотелось немного погрустить. К тому же мелодия заставляла пальцы работать, возвращая им былую гибкость.

Я бережно перебирал струны, вслушиваясь в чистые, хрустальные звуки, а мужики в палате, заметив моё уныние, приставать с расспросами не спешили. Похоже, все понимали: Лёху Гаранина сейчас лучше не трогать. Даже Фёдор Павлович, взглянув на меня, придержал одну из своих неизменных шуточек. Поиграв так с полчаса, я убрал инструмент и, отвернувшись к стене, решил поспать до ужина — тем более что заходивший сегодня оперок так и не дал мне толком отдохнуть.

На ужин меня хоть и разбудили, но я не пошёл. И сами понимаете почему. Да-да, пища в больничной столовке была, мягко скажем, так себе. А вот курочка с рисом, которую принесла моя зазноба, пошла на ура.

Но перед тем, как наброситься на домашнюю еду, я сходил по нужде, а потом заглянул в душ. Мочить рану мне, конечно, строго-настрого запрещали — чтобы заразу какую не занести, — но и ходить, благоухая на всё отделение, тоже удовольствие очень сомнительное.

В общем, стараясь не задеть повязку, я с горем пополам умудрился аккуратно обмыться. После этого почувствовал себя практически как новенький — ну, если не считать зашитой дырки в пузе. Это, если что, шутка была.

И только после водных процедур я со спокойной совестью занялся ужином. Правда, сначала всё же пришлось заглянуть в столовую: взял там стакан бледного, едва сладкого чая, пару кусков серого хлеба — и со всем этим добром направился обратно в палату.

О, какая же вкуснотища эта Танькина жареная птичка с чесночком и паприкой! Пальчики оближешь. И это я не в переносном смысле! Сидя на койке с самым дурацким видом, я облизывал куриный жир с собственных пальцев.

Когда с едой было покончено, пришлось