Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров
Правда, напоследок предупредил, — поморщил нос мой приятель: — «Освобождение закончится — нормативы всё равно сдашь, Смирнов».
— Вот ведь какой неприятный человек, — хмыкнул Мишка. — Даже пофилонить как следует не даёт.
— Физруки — они везде одинаковые, — заметил я и поудобнее устроился на кровати, подложив под спину подушку.
Но, как оказалось, главные новости у Мишки были, конечно же, школьного толка.
Оказывается, Зоя Мартынюк, после того как второй секретарь райкома Никонова временно назначила её на моё место комсорга школы, теперь вовсю лютовала.
— Гоняет всех комсомольцев почём зря, Лёха, — насупившись, сообщил он, разглаживая взъерошенные волосы после шапки. — Отчёты требует, планы на третью четверть, ещё какую‑то ерунду придумала. Пацаны уже волком воют.
— А сама‑то хоть справляется? — уточнил я.
— Ну… как тебе сказать, — Мишка скривился. — Старается. Только до тебя ей, как до Луны пешком. Все это понимают. Вот она и бесится, пытается прыгнуть выше головы. Сегодня так вообще отличилась. С твоей Танькой в коридоре сцепилась.
Я сразу насторожил уши.
— С Танькой?
— Ага. При всех назвала её «выдвиженкой». И за что? За то, что на новогоднем балу в импортном костюме форсила и тебе глазки строила.
— Серьёзно? — рассмеялся я, не желая верить ни единому его слову. Ну правда! Зоя точно никогда такой не была, и я ни разу за ней не замечал подобных закидонов, а тут на тебе.
— Серьёзнее некуда. Танька, конечно же, не промолчала и послала её со своим комсомолом куда подальше.
Я посмотрел в окно.
По словам моего лечащего врача, до полноценного возвращения в школу мне светило несколько месяцев сидеть дома, пока всё внутри окончательно не заживёт. Шутка ли — тяжёлое ножевое ранение. А тут меня не было в строю всего‑то десять дней, а в комсомольской организации уже начались форменный бардак, разброд и шатания.
И с этим явно нужно было что‑то делать.
— Лёх, ты чего притих‑то? — спросил Мишка.
— Думаю, как бы Зойка за это время делов каких не наворотила.
— А я тебе что говорю? — всплеснул руками Мишка. — Там уже некоторые ждут, когда ты вернёшься на своё место. Иначе им житья не будет под Зойкиным командованием.
— Ещё слишком долго… Думаю, не дождутся, — вздохнул я. — Но порядок навести всё‑таки придётся, — обрадовал его я.
Мишка усмехнулся.
— Вот и давай быстрее лечись и возвращайся обратно.
А я задумался: комсомол, конечно, комсомолом, никуда он не убежит, но это только половина проблемы. Гораздо сильнее меня сейчас напрягало, что делать с учёбой.
Если мне дома придётся сидеть на реабилитации все три месяца, то за это время я вполне могу безнадёжно отстать от школьной программы. А навёрстывать всё придётся уже в мае, перед самыми экзаменами.
Мне даже думать об этом совсем не хотелось.
Тонна контрольных, пропущенные темы, хвосты по предметам — и всего один месяц на то, чтобы всё закрыть и каким‑то образом перейти в десятый класс. Перспектива, мягко говоря, так себе.
В двадцать первом веке с этим было проще. Там при желании можно было найти учебник, лекцию, объяснение любой темы в сети, а уж связаться с учителем — вообще не проблема. Здесь же дистанционного обучения не существовало от слова совсем. Если пропустил несколько тем, то и разгребать долги придётся самому.
Да и отношение к таким долгим пропускам в советской школе было соответствующее. Никто не собирался тащить тебя за ручку и персонально вытягивать из этого болота.
Я тяжело вздохнул. Получалось забавно.
Ещё десять дней назад главной моей заботой были новогодний бал и подарки на Новый год. А теперь же я лежал в больничной палате, восстанавливался после ножевого ранения и одновременно размышлял, как управлять комсомольской ячейкой в нашей школе и не угодить на второй год. Вот же засада.
Мы ещё поговорили с ним о всяком разном. Мишка рассказал, что его предки тоже сильно переживают за меня, особенно мать, а его отец и вовсе костерит того ублюдка на чём свет стоит.
А ещё, оказывается, он сильно сокрушался из‑за того, что наши уроки по игре на гитаре прервались. Только‑только начало что‑то получаться, ругался он: пальцы привыкли к ладам — и на тебе, такая задница.
Тут в наш разговор бесцеремонно вмешался Фёдор Павлович. Услышав, что я, оказывается, учил Мишкиного отца брать аккорды, Сорока приподнялся на локте и тут же сдал меня другу с потрохами:
— А вы знаете, молодой человек, какие ваш приятель нам тут концерты по вечерам устраивает? Эх, вы бы только видели! Вчера всё отделение у этих дверей стояло!
Почему‑то он произнёс это с одесским акцентом, словно старый еврей. Я даже заулыбался: вот умел он поднять настроение своим, казалось бы, незатейливым юморком.
— Чего, правда? — Мишка округлил глаза и уставился на меня, как на марсианина. — Лёха, а есть что‑нибудь новенькое? Спой, а? Ну пожалуйста! У тебя же просто классно получается!
Настроение у меня от неприятных школьных новостей и так было, мягко говоря, не на высоте, да и петь откровенно не хотелось. Но тут в палате словно проснулся коллективный разум. Мужики почти одновременно отложили свои дела и давай меня уламывать на все лады. Я отнекивался как мог, ссылался на незажившие швы и запреты врачей, но против такого дружного натиска выстоять не сумел.
— Ладно, уговорили, но только одну, — вздохнул я.
— Мих, достань из‑под кровати чехол.
Мишка, кряхтя от лишнего веса, нагнулся, вытащил инструмент и бережно достал шестиструнку.
— На, держи, маэстро, — в шутку ляпнул он и протянул мне гитару, а пустой чехол отставил в сторону и снова посадил свой зад на стул.
Я задумался, перебирая струны. В моём загашнике действительно лежало несколько убойных советских шлягеров из недалёкого будущего. Некоторые я специально держал в памяти на всякий пожарный, и, похоже, сейчас такой случай как раз настал.
Песня, которую я выбрал, в этом времени ещё даже не существовала в проекте. Но какая, собственно, разница? Главное, чтобы людям нравилось, а всё остальное не так уж и важно. Проведя ладонью по струнам, чуть подкрутил колки, проверяя строй, и негромко запел:
На дальней станции сойду
Трава по пояс.
И хорошо с былым наедине
Бродить в полях, ничем,
ничем не беспокоясь,
По васильковой синей