Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

— Ну чего тебе стоит?

— Скукота тут такая, хоть волком вой!

— Душа праздника просит!

Я слушал их, делая вид, что сомневаюсь.

Точку в этих дебатах поставил Фёдор Павлович. Не поворачивая головы, он глухо прокряхтел со своей койки:

— Да поиграй ты им, Лёх. Всё равно не отстанут, зуб даю.

По палате покатились добродушные смешки.

— Ну ладно, — сдался я. — Уговорили, языкастые.

Я снова взял в руки инструмент и принялся подтягивать колки.

— Так, погоди, пока не начинай! — попросила медсестра и унеслась куда-то сломя голову.

Честно говоря, в первый момент никто в палате вообще не понял, что произошло. Зато когда она вернулась, вопросы отпали сами собой. Вместе с ней внутрь чинно прошествовали ещё четыре женщины в белых халатах — от дежурных акушерок до санитарок.

Самой молодой на вид было лет двадцать пять, а самой старшей — наверняка уже под полтинник. Причём для надёжности они даже притащили с собой стулья из коридора.

Наша дежурная — хоть убей, не помню, как её зовут, — явно успела разнести весть о «самородке из хирургии» по всему крылу. И смех, и грех, честное слово.

Впрочем, давать заднюю было поздно. Вслед за женским десантом на огонёк заглянул и сам дежурный врач, Виталий Андреевич. Он тихонечко присел на край Толиковой койки и принялся оценивающе, с лёгким прищуром поглядывать на меня.

Тут я его прекрасно понимал. Кто я для него? Не популярный же артист, которого по телевизору в «Голубом огоньке» показывают, а какой-то зелёный пацан с гитарой. И этот его недоверчивый взгляд я принял как вызов.

Мысленно усмехнулся: «Ну держись, док, сейчас я тебе устрою культурную революцию».

Прикинув, с чего начать, я набрал полную грудь воздуха и запел одну из тех тёплых, чуть ироничных песен Олега Митяева.

В городке периферийном

Отдаёт весна бензином,

Дремлет сладко замороченный народ.

И редеет мгла над трассой,

На которой белой краской

Написал какой‑то местный идиот…

Пел тихонько, мягко, чтобы не рвать глотку и не тревожить зашитый живот, и старался вытянуть каждую строчку аккуратно, без надрыва. Сделав короткий, красивый проигрыш, я плавно перешёл на припев, бросив взгляд на притихшую публику.

С добрым утром, любимая!

Крупными буквами.

С добрым утром, любимая

Не жалея белил.

И лежит нелюдимая

Надпись, огни маня,

И с луны различимая,

И с окрестных светил.

Когда я снял пальцы со струн, в палате раздались негромкие, редкие аплодисменты. Первым захлопал Виталий Андреевич, уважительно покачивая головой, к нему тут же присоединились две медсестры постарше. Взгляд у доктора заметно изменился, а былой его скепсис как рукой сняло.

До отбоя оставалось чуть больше получаса, пузо на удивление вело себя смирно, и я решил не останавливаться на достигнутом. Раз уж пошла такая движуха, надо закрепить успех. Следующей я завёл ещё одну митяевскую вещь.

Посмотри, в каком красивом доме ты живёшь,

Я вчера пошёл за пивом — прямо обомлел:

Целовал его слепой расплакавшийся дождь,

Извиняясь, что всю зиму гриппом проболел…

Я стоял бы, любовался до скончанья дня

Вместе с нашим участковым молча под грибком,

Но в пакетике прозрачном дырка у меня,

И всё время утекает пиво из него.

А лето — это маленькая жизнь…

Закончив петь, я оторвал взгляд от гитары и обнаружил, что в палате знатно прибавилось народу. В проходе у дверей плотной стеной стояли мужики из соседних палат, а спереди маячил пяток женщин с женской половины отделения. Тут, видимо, или сарафанное радио сработало, или люди пришли чисто из любопытства — поглазеть, что тут вообще происходит.

Дальше я уже пел всё подряд. Выдал несколько душевных вещей из репертуара группы «Браво», добавил одну весёлую песенку Евгения Осина — благо их простой, стилизованный под шестидесятые дворовый рок-н-ролл ложился на эту эпоху, как родной.

Народ в палате слушал эти ритмы, как заворожённые, кто-то из медсестёр тихонько притопывал в такт, а женщины у дверей вовсю обменивались восторженными взглядами.

Краем глаза я заметил, что Виталий Андреевич стал всё чаще поглядывать на свои наручные часы, сверяясь со строгим больничным расписанием.

Да и я, если честно, с непривычки уже изрядно вымотался. Сил петь не осталось, а в животе снова появилось нехорошее тянущее ощущение. Решив, что пора красиво закругляться, я пробежался пальцами по струнам и затянул финальную вещь Сергея Трофимова.

Казалось бы — ну что скучать? Всего семь дней разлуки.

А вот скучается — хоть волком вой.

Посуды кухонной гора — всё не доходят руки,

И опять забыл полить столетник твой.

Друзья зовут: «Давай махнём на шашлыки на дачу»

А я не еду, мне милей мой сплин.

В привычной мизансцене дней всё выглядит иначе

Когда невольно поживёшь один.

Люди слушали внимательно, боясь пропустить хоть одно слово. А я старался напустить побольше драматизма в исполнение, чтобы народ запомнил этот импровизированный концерт на всю жизнь. Правда, пришлось изменить немного текст — даже не так, я просто не стал петь припев, где было про апостола, так как советский человек может чего-нибудь не то себе напридумывать.

Казалось бы, ну что скучать? Пройдёт всего неделя,

И всё вернётся на круги своя:

Домашние дела, друзья, работа на пределе.

А, в общем, жизнь вполне обыкновенная.

И лишь заметив первый снег над хмурою столицей

И у ларьков озябшие цветы.

Я вспомню как недолог век, что он не повторится

И что всего прекраснее в нём ты.

Заметил у некоторых женщин влагу на глазах, а вчерашняя медсестра снова растирала слёзы по щекам кусочком стерильного бинта.

Я скучаю по тебе,

Как подранок по своей стае.

Я скучаю по тебе

Вот ведь как бывает!

Когда затих последний аккорд, в палате ещё пару секунд стояла тишина. А потом публика начала тихонечко хлопать и шёпотом выражать мне благодарности, чтобы не будить спящих людей в палатах.

— Ну всё, товарищи, хорошего понемножку, — Виталий Андреевич решительно поднялся с койки и негромко захлопал в ладоши, снова примерив на себя роль строгого доктора. — Концерт окончен, артисту нужен покой, а отделению — сон. Всем разойтись по палатам. Живо, живо!

— Валентина, — обратился он к той самой медсестре, — забирайте отсюда свои стулья. Мужики из соседних палат нехотя потянулись к туалету на перекур, а медсестра, та что была самая молодая, показала мне большой палец. И, уже выходя, заговорщически подмигнула мне и беззвучно, одними губами, прошептала: «Спасибо, Лёша».

Доктор задержался у дверей, ещё