Корабль из света, или маяк сестры Эмили - Джейн Йолен
Сью на это только поцокала.
– Однажды ты мне сказала, что, увидев, как пуля поражает птицу, которая говорит при этом, что не ранена, ты бы заплакала от её вежливости, но не поверила бы ей.
– Нечестно! Нечестно цитировать меня! – сказала Эмили, беря Сью за руки. – Разве я не расцветаю сейчас от здоровья?
– Остин, который видел тебя утром, сказал мне другое. И между глаз у тебя светлое пятно, словно ты всю ночь пролежала с напряжённым лицом.
– И всё утро также. Иди сюда, Сью, – позвала её из столовой Винни. – И не ругай её – я уже её отругала. Это ведь ни к чему хорошему не приведёт, ты же знаешь.
Они выпили чаю и доели остатки вчерашнего пирога, хотя Эмили и было неприятно, что они вынуждены были это сделать. Но она не успевала приготовить что-то свежее, чтобы их угостить. Недди съел три куска – два своих и один Эмили, который она положила ему из своей тарелки. Пирог показался ей слишком сладким, освещение было очень ярким, а разговор воспринимался грубоватым, так что Эмили устала от всего.
Резко встав и улыбнувшись, она сказала:
– Я пойду, лягу.
– Мы утомили тебя, – быстро сказала Сью.
– А я тебя, – ответила Эмили.
– Я не устал, тётя, – сказал Нед.
– Ты никогда не устаёшь, – нежно заметила Винни.
– К вечеру я устаю, – признался Нед. – А иногда и…
Но Эмили уже ничего не слышала. Скрип лестницы заглушил остальную часть разговора, когда она поднималась по ней, стремясь к убежищу в своей комнате.
Я обитаю в Возможности –
Она сидела за столом и снова перечитывала дрожавшую строчку. Но в каких возможностях, собственно, она обитала? Этот дом, эта комната, сад, лужайка между домом и величественными вечнозелёными деревьями, посаженными Остином. Вот и все её возможности. Даже поездки в глазную клинику Кэмбриджпорта не сулили больших перспектив. Все её путешествия – те короткие поездки, что она совершала, – остались в прошлом. Она застряла, как старая пробка в бутылке из-под вина, в которой уже нет вина. Застряла здесь, в маленьком городке, где родилась.
Она подошла к кровати и упала животом вниз. Эмили тихо плакала в подушку, пока вокруг неё сгущалась ранняя ноябрьская тьма.
Это была совсем не типичная для неё мелодраматическая сцена, и, когда она, наконец, села с покрасневшим и довольно опухшим лицом, она только чуть-чуть простила себя за неё.
– Вероятно, у тоника доктора есть что-то горькое на дне, – прошептала она Карло, который смотрел на неё такой вытянувшейся мордой, что она засмеялась, но глаза наполнились солёными слезами. – Да, ты прав. У меня «испо-ренья».
Она встала, не зажигая лампы, нашла умывальник и умылась. Она не чувствовала голода, поэтому не хотела ни еды, ни компании, а просто сидела в сгущающемся мраке, размышляя о своей жизни. Несмотря на эту вспышку печали, ей нравился порядок в её коконе. Но она сомневалась, что как у насекомых у неё есть крылья и способность летать.
Когда совсем стемнело, она вернулась в кровать и легла, но не для того, чтобы спать, а чтобы дождаться, когда все домочадцы уснут.
Большие дедушкины часы, стоявшие на полу на лестничной площадке, пробили одиннадцать. Она подождала ещё пятнадцать минут, прежде чем встать. Схватив шерстяную шаль, лежавшую у ножек кровати, она поднялась, словно призрак, и выскользнула из комнаты.
Дом дышал безмолвным сном. Мать, Отец, Винни, Кухарка – все ушли по коридорам сна, не оставив ей ни камушка, чтобы она могла последовать за ними.
Она поднялась по лестнице в помещение под куполом – у неё не было ни воли, ни сил бросить вызов ноябрьскому саду. Ей непременно надо было уйти от тесного окружения семьи, и купол был единственным таким местом, до которого она могла добраться.
Она знала, какие ступеньки тревожно скрипят, и не наступала на них. Но следовавший за ней Карло не пропускал ни одной. Издаваемый им шум не был громким, чтобы разбудить дом, да и спящие уже неоднократно слышали его, чтобы встревожиться. Однако Эмили затаила дыхание, пока они не добрались до верха незамеченными.
Положив на секунду руку на голову собаки, чтобы успокоить и себя и её, она вошла вместе с Карло под купол дома. Летом у окон всегда жужжали одна или две мухи, и ей это нравилось, он называла их своим «пятнистым пианино». Но в ноябре в доме уже не было мух. Ей приходилось самой издавать жужжание.
Сидя на лавке, она смотрела в окно на сверкающие звёзды над знакомыми вязами. Как она может отказываться от этого покоя ради неведомых возможностей?
– Ох, Карло, – прошептала она псу, – мы должны быть осторожнее в своих высказываниях. Ни одна птица не возвращается к своему яйцу.
Он что-то проворчал на это и устроился у её ног на долгое время.
– Ты, словно старый жених, – сказала она, глядя нежно на него. – Знаешь, мы слишком долго помолвлены, но слишком недолго состоим в браке. Ну, или как-то в этом роде. – Она засмеялась. – Я думаю, мой прогноз таков, что безумие у меня уже в затяжной стадии.
Когда она посмотрела на небо, там вдалеке вспыхнула звёздочка и упала на землю.
– Загадай желание, Карло, – сказала она весело. – Я знаю, что я загадаю.
И тут верхушка купола словно распахнулась, мощный удар звука окутал их, и её потащило вверх на свет.
Я умерла? – подумала она в первый момент. Затем: Я поднимаюсь на Небеса? Затем: Ну и что я должна сказать Богу? Это для неё было самым главным позором – она всегда сопротивлялась уговорам своей благочестивой семьи, утверждая, что религиозна и без этого Великого Затмения – Бога. Она всегда говорила им, что Жизнь сама по себе тайна и сама по себе освящена. О, пусть это будет не ревнивый Бог, подумала она, а то мне придётся слишком многое объяснять ему.
Необычным было, что этот свет не резал ей глаза, и это лишь убеждало её, что она действительно умерла. А потом ей подумалось, а будут ли ангелы, которые являлись ещё одним оскорблением её ереси. Возможно, у них будут крылья, как у бабочек, подумала она. Мне бы они понравились. Ей на мгновение стало забавно, что она умерла, а развлекается такими глупыми фантазиями.
И