Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]

Тут у одного из них запиликал комм. Суслик привычно протянул руку к своему поясу — мелодия показалась знакомой…

И, еще не донеся руки до цели, понял, что, во-первых, пиликает у Игоря, а во-вторых — что простенький мотив гулким эхом, словно под сводами подземелья, отдается у него в голове. Где-то там, глубоко под наносами информации и завалами впечатлений, что-то заворочалось, хрустя артрозными суставами; развернулось, потянулось всеми своими нелепыми телесами — и шутя выломало ту дверь, в которую он безуспешно стучался одиннадцать лет.

За дверью был холодный бетонный лабиринт…

— Да куда ж я его пихнул… — Игорь шарил по многочисленным карманам. Наконец нашел, достал, раскрыл и поднял.

Потом посмотрел на Суслика и рассеянно ответил невидимому собеседнику:

— В Караганде.

Закрыл комм хлопком о бедро, и схватил Суслика обеими руками за плечи — как раз вовремя, вестибулярный аппарат у того отказал почти начисто.

«Труба» сразу же снова запиликала, проиграла мелодию полностью, и пошла на второй круг, пока Игорь («Андрей, что с вами? Андрей, отзовитесь, скажите хоть что-нибудь!») тащил собеседника к ближайшей скамейке. Суслика крупно трясло. Воспоминание взорвалось в голове так ярко, что он почти переживал его снова, а реальность, напротив, провалилась куда-то на задний план. Соединяла их лишь тоненькая ниточка звука, сплетенного в мелодию:

Он не мог даже попросить Игоря выключить сигнал — горло свело. Упав на скамейку, сумел наконец прохрипеть:

— Да ответьте же, наконец, это же ваши, — и провалился в черный коридор, который ему — он это знал — придется снова пройти до конца…

…О комнате, залитой светом ртутных рамп, он помнил, и о том, что там с ним творили — тоже.

Помнил и бетонный лабиринт под Цитаделью. Не помнил, что было — между. Какие-то обрывки снов, каждый из которых был смертью сам по себе… И даже не пытался вспоминать. Тут все было ясно. Он видел в темноте как на свету. Его тело пульсировало неведомой прежде энергией, а в груди зияла сосущая пустота, наполнить которую можно было только одним — человеческой жизнью, выпитой из разодранного горла.

Он пробовал сопротивляться. Честно. Кажется, несколько часов. Но сама способность к сопротивлению была уже подорвана до полной невосстановимости. Когда нет точки опоры — не сдвинуть даже себя, не то, что землю.

И он пошел вперед, ловя в сыром воздухе, как пес, запах человека.

Еще он помнил песню, неуместную здесь, как в чумных бараках Хайфы. Впрочем, если верить легендам, пели и там.

Искусственная пещера, как гигантское ухо, ловила тихий, не поставленный, но приятный женский голос:

Он почувствовал беспокойство. Страх. Ее беспокойство и страх. Ей было одиноко и жутко среди всего этого бетона. И вместе с тем — от нее исходила некая угроза. Какая опасность может быть от жертвы? От человека? Женщины?

Он был не один в себе. Он разрывался натрое. Частью, которая еще осталась от человека, он сопротивлялся. Я не трону ее. Не трону. Ни за что…

Частью, которая никогда не была человеком, он боялся и ненавидел. Убить. Разорвать. Не пить. Не трогать. Но убить. Чтоб не было. Чтоб не смела. Как она смеет? Как Он смеет? Уйди! Не лезь! Не твое! Что тебе до нас?

А частью, которая была отныне новым существом, новой тварью на извращенный лад — он не боялся и не жалел, а только Жаждал. И Жажда победила все остальное.

Соединенные усилия того, что осталось от человека и того, что никогда не было человеком, затормозили и замедлили то, что стало варком. Это его спасло и погубило. По разным причинам — но двое из трех не хотели трогать эту женщину. Они так боролись, что он выдал себя стоном, хотя подошел к ней совершенно бесшумно.

Она развернулась, и то, что никогда не было человеком, завизжало беззвучно от того, как резко и сильно вспыхнуло ее бело-золотое пламя.

А то, что было человеком, узнало ее, и губы сами прошептали:

— Рут…

Она тоже узнала его.

— Энди? Боже мой, что они с вами сделали!

То, что было человеком, сохранило слабую способность удивляться. Откуда ей знать, ведь на теле новой твари не осталось ни единого следа. Эта шкура зарастала мгновенно. И ведь здесь темно, темно для человека — хоть глаз выколи!

То, что никогда не было человеком, завопило: идиот! она видит меня!

И это была правда. Брови женщины сдвинулись, белое пламя, которое согревало человека (он больше не стремился убежать, чтобы не причинять ей вреда — она не нуждалась в его жалкой защите, она была непостижимо сильнее и его, и тех, ненавистных других, она была для него источником спасения, а не наоборот!) — стало бичом чистого гнева.

— Б'шем Адонай Иешуа ха-Машияху, — твердо и сильно сказала она, и человеку показалось, что сейчас от этого голоса рухнут своды. — Таазов ат хабен адам хазэ!

Он видел древние записи ядерного взрыва: нестерпимо яркий свет сжигает и испаряет дерево, камень, плоть… А потом приходит ударная волна и превращает в пыль то, что осталось. Сейчас произошло что-то вроде такого взрыва. Сначала ее любовь — которая стала одновременно и гневом, вот так вот это бывает — сожгла и испарила то, что никогда не было человеком. А потом удар прошел через изнемогающую от Жажды тварь и переломал ей все кости.

Человек этого просто не выдержал — он упал, треснулся головой о бетон и вырубился надолго.

Очнулся он, лежа головой на коленях Рут Гинзбург и чувствуя ее руки у себя на лбу. И понял, что теперь — его очередь спасать.

Они шли темными коридорами, Рут держала его за пояс. На первой же развилке Эндрю понял, в каком именно месте охотничьего лабиринта они находятся. Этот вариант — через лабиринт — рассматривался при планировании штурма как запасной, и те схемы, что им удалось добыть, Кессель вызубрил наизусть.

Он четко и сжато объяснял ей, как и почему здесь оказались она и он, и еще несколько десятков других. Он просил прощения за то, что втравил ее, случайно.

— Ах, Энди, — сказала она таким голосом, что он снова ощутил себя студентом. Она была почти на двадцать лет старше. — Энди, вам совершенно не за что извиняться. Человек должен восставать против этого, любым способом, какой знает. Не вы отдали людей в руки врагов нашего рода и не вам извиняться передо мной за то, что я здесь. А за то, что случилось, лучше благодарить Бога, а не извиняться. Я вот иду и потихоньку благодарю — Он же спас и меня, и вас.