Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]

— Это еще неизвестно.

Она засмеялась.

— Энди, мы уже спасены. Вы не стали тем, кем они хотели, я — вашей жертвой. Это главное. Все остальное… мне пятьдесят два. Это достаточно много, чтобы понять: есть вещи и страшнее смерти. Я верую в вечную жизнь, что они мне могут сделать? Только вернуть в те руки, из которых я вышла.

Он опасливо оглянулся — нет, ничего похожего на отчаяние. Рут шагала, держа в одной руке край его одежды, в другой — туфли (скрежет каблуков по бетону ее раздражал), почти без труда поддерживая темп, взятый длинноногим Кесселем, и на лице было то же выражение, с каким она поднималась на кафедру для доклада. Эндрю нервничал гораздо сильнее. Ее рука была как система переливания крови, по которой в него входило живое тепло, отдаваемое щедро и добровольно. Разомкни эту систему — и он умрет.

— Спойте еще, Рут, — попросил он. — Нам долго идти. Спойте еще ту песню. Это охотничий лабиринт, здесь системы наблюдения только на входах и выходах.

— Many nights we prayed, — послушно начала она, — with no proof anyone could hear

— А я думал, она вся на иврите, — сказал Кессель, когда песня закончилась.

— Нет, нет… Это очень старая церковная песня. Я ее помню с детства и очень люблю.

— Если бы все люди были похожи на вас, — бухнул Энди, — они бы никогда не победили.

— Что вы, Эндрю, — женщина засмеялась. — Я обычная грешница. Я много раз бывала и слабой, и самовлюбленной, и трусила, и лгала… Вот видели бы вы мою бабушку… Она вообще не сказала ни слова лжи. Никогда.

— Я так долго был знаком с вами, Рут… — и оказывается, совсем не знал.

— Если мы выберемся, Энди, я познакомлю вас со своими внуками. Малыши потеряли отца, и я боюсь, им мало кто может сейчас объяснить, что значит быть мужчиной…

Если мы выберемся, нам обоим придется держаться от своей родни как можно дальше, — он промолчал, чтобы не огорчать женщину. О своем он старался не думать вовсе.

Они почти пришли. Воздух стал теплее и ощутимо суше.

— В конце этого коридора поворот, а за ним — еще один коридор, который ведет наружу. Я сниму охрану. Поцелуйте меня на счастье, Рут.

Она приподнялась на цыпочки, пальцами взяла его за виски и, пригнув его голову к себе, поцеловала в лоб и в обе щеки, а потом на мгновение прижалась лицом к лицу — и отстранилась.

— Вы надеетесь выжить, Энди?

— Во мне кое-что сохранилось от варка, я проверил. Ночное зрение, скорость реакций… Если там, на посту, меньше пяти человек — у меня очень хорошие шансы.

— Я буду молиться за вас.

На посту было четверо. Через три минуты Энди вернулся за Рут, протянул ей инфракрасные очки и пайцзу.

— Идите за мной. Дальше — автоматическая пулеметная турель, но она не сработает, если носить вот это. Не смотрите по сторонам.

Но она посмотрела.

Они прошли мимо пулеметной турели, выбрались на темно-серый предутренний свет и успели вдохнуть воздуха, пахнущего мокрым асфальтом.

Был еще один пост — на втором ярусе. Кессель о нем ничего не знал, не мог знать, потому что этот пост наскоро организовали после штурма. Пулеметная точка за мешками с песком.

Энди успел толкнуть Рут на землю и прикрыть собой. Это было достаточно бессмысленным подвигом: пули калибра 0.223 прошили обоих, разбросав как кегли. Туфли Рут отлетели в сторону. Зачем-то он подобрал их, подползая к ней, и поставил у ее ног — а потом сделал еще одно усилие и положил голову ей на колени. Эндрю Кессель умер. Из восьмидневной летаргии встал Суслик.

— …Да, я в Москве. Да, с ним. Да, вернусь. Нет, не сейчас. Я тебе потом все объясню. Ты меня зарежешь, посолишь, поперчишь, зажаришь и съешь — ты имеешь на это полное право. Но не сейчас. Потом. Дай мне полчаса. Только полчаса. Все, увидимся.

Игорь закрыл свой комм и присел перед Кесселем на корточки.

— Что случилось?

— Так… легкое недомогание. Игорь, если вам не трудно, достаньте у меня сигареты и прикурите мне одну. Пальцы дрожат.

Табак немного успокоил, в голове стало ясней и легче.

— Что это за мелодия?

— Одна старая церковная песня.

Суслик кивнул.

— Идите, Игорь. Вы сделали для меня все, что могли, спасибо вам. Теперь идите. Я должен побыть один. Вас ждут.

Игорь хмыкнул.

— Да уж, ждут не дождутся… Хотите одиннадцатую причину носить килт?

Диафрагма Суслика сократилась, выбросив в горло одинокое и совершенно непроизвольное «Ха!». Цумэ повернулся, отошел на несколько шагов и почти скрылся в тени — но вдруг с нарочитым шумом возвратился и снова присел на корточки, чтобы заглянуть Кесселю в лицо.

— Благодарите.

— Что? — не понял Суслик.

— Благодарите Бога. Каждое утро, как чистите зубы. Через тошноту, через не хочу, не могу. Из благодарности рождается радость. Подумайте… подумайте, почему у кленового листа девять зубцов, — он вдруг засмеялся, бегло пожал Суслику безвольную ладонь и снова исчез в осенней московской ночи.

…Он сидел на скамейке, скорчившись, обхватив плечи руками. Здесь он мог себе это позволить. Здесь он был в худшем случае еще одним пьяным.

Писал он потом стихи, писал. Получалось даже лучше, чем раньше — исчез задор, подбивавший пробовать, совершать ошибки… У Шелли в «Прометее» фурии — «внутри пустые». И, наверное, медные. И звенят. Не помогли тогда стихи. И сейчас не помогали. Ему было холодно. Холоднее даже, чем тогда в лаборатории, когда они разбирали его на части, пытаясь понять, как это он умудрился потерять «симбионта» и не умереть. Да, холоднее. Если подумать, ничего странного. Просто шок, наконец, прошел. Аутоанестезия рассосалась, организм решил, что способен справиться с травмой.

Интересно, как он это будет делать?

Где-то между шестым и седьмым ребром справа была дыра. Вероятно, в открытый космос. И в эту дыру со свистом улетало все — тепло, мысли, город… Рано или поздно кожа и кости устанут его держать, и он просто провалится туда сам. Схлопнется на радость топологам. И был выход. Два. Один проще другого. Первый ему уже предлагали. От него нетрудно было отказаться — даже такой, даже мертвый, он был горд. И второй — сегодня. Вернуться, лечь в ладонь, попросить… Он почему-то сразу поверил, что это возможно. Еще до музыки. И если бы Рут не осталась лежать там, у подъезда… да, тогда все было бы очень легко. Нет, он не был обижен за эту смерть, как и за свою собственную. Все произошедшее с ними само по себе было чудом. Самодостаточным событием. Просто тот, кому старался быть благодарным Игорь, не был ему интересен. Совсем. Суслику казалось, что он слышит, как хлопают края прорехи.